четверг, 6 августа 2026 г.

Хроники потопа Татьяны Малкиной - духовно-психологический портрет журналистики из Москвы в августе 2026 года - ИИсследования

"Хроники потопа ( Ирина Петровская, Татьяна Малкина" на Youtube-канале НО.медиа из России

Хроники потопа Татьяны Малкиной - духовно-психологический портрет журналистики из Москвы в августе 2026 года - ИИсследования.epub

Википедия - Татья́на Арка́дьевна Ма́лкина (род. 18 августа 1967, Москва) —

российская журналистка и телеведущая, колумнист.С 1991 по 1993 год работала

корреспондентом отдела политики «Независимой газеты» 19 августа 1991 задала

на пресс-конференции участников ГКЧП вопрос: «Понимаете ли вы, что сегодня

ночью вы совершили государственный переворот?»

В 2026 ведет “Хроники потопа” в Facebook и с Ириной Петровской, на YouTube-канале

«НО.Медиа из России» — проект независимых журналистов, которые остались в

Москве

DeepSeek AI - На основе дневниковых записей, публицистических заметок и рефлексий Татьяны Малкиной за 2026 год — можно составить глубокий и трагический духовно-психологический портрет человека, который является одновременно и свидетелем, и жертвой, и летописцем эпохи. Это портрет личности, чья внутренняя структура выдержала проверку временем, но оказалась на грани разрушения под давлением исторического катаклизма.

I. Архетип "Несломленного Свидетеля". Преемственность гражданского мужества.

Психологический стержень Малкиной — это ее идентичность, сформированная еще в 1991 году. Вопрос, заданный ГКЧП, — это не просто журналистский прием, это экзистенциальный акт. Он определяет её как человека, который не может не называть вещи своими именами, даже когда это опасно. Этот поступок закрепил в ней архетип "глашатая правды", для которого профессиональный долг неотделим от гражданской позиции.

В 2026 году этот архетип трансформируется в "летописца Апокалипсиса". Она не просто пишет новости, она ведет "Хроники потопа" — название говорит само за себя. Это не репортаж, а экзистенциальная фиксация конца привычного мира. Ее психология построена на парадоксе тотальной осознанности: она видит, понимает и фиксирует ужас во всех его деталях, но при этом не может (или не хочет) отвернуться. Это ее способ выживания и одновременно ее проклятие.

II. Духовный Кризис: "Смерть Бога" и Ад как Реальность.

Духовное состояние Малкиной — это классическая картина кризиса веры в человеческое, если не в метафизическое. Она пишет: «Потоп просто необходим. надо, чтоб природа очистилась». Это не призыв к насилию, а выражение абсолютного отчаяния, когда текущая реальность воспринимается как настолько развращенная, что ее тотальное уничтожение кажется единственным актом справедливости. Она сближается с ветхозаветными пророками, но без надежды на ковчег.

Она отчетливо ощущает, что мир перешел черту:

Девальвация языка: Все междометия заменяются одним — «ееебаааать!», а дискурс «принуждения к миру» она называет абсурдным, постыдным для взрослых политиков.
Смещение морального центра: Она с ужасом фиксирует, что привычные моральные нормы перестали работать. Дискуссии о том, «можно ли бомбить Вайлдберриз» или «имеет ли право женщина жалеть о работниках склада», демонстрируют эрозию базовой эмпатии.

Это ведет к глубокой фрустрации и онемению. Она ловит себя на том, что «практически ожидал чудовищной бомбежки». Это ключевой психологический момент — синдром привыкания к ужасу, защитный механизм психики, который она сама же и клеймит, поскольку он означает потерю человечности.

III. Раскол "Я" и Травма Повседневности.

Психологический портрет Малкиной соткан из радикальных контрастов и диссоциации:

Гражданин мира vs Обитатель "Мордора": Она иронично называет Москву "Мордором", но остается там. Это не пассивность, а сознательный (или вынужденный) акт сопротивления. Она является носителем "западных" ценностей (ее муж — американец, она смотрит западные сериалы) в самом сердце враждебной системы. Это создает постоянное внутреннее напряжение и ощущение жизни на вулкане.
Фрагментация восприятия: Ее сознание скачет между макро- и микромиром. В одном абзаце — геополитические катастрофы и гибель тысяч, в следующем — поломка рычажка открытия бензобака или игра с котом. Это не хаотичность, а психологическая защита. Подсознательно она пытается удержаться за "маленькие" проблемы (поиск бензина, запекание цыпленка), чтобы не захлебнуться в "большом" ужасе. Это единственные островки нормальности в океане безумия.
Эмпатия как оружие и как рана: Она одновременно жалеет абсолютно всех — от маленького предпринимателя до гибнущих солдат. Она способна выйти из себя и рыдать в туалете с незнакомой женщиной, потерявшей сына. Но эта сверхчувствительность (умение «не отворачиваться от пропасти») истощает ее. Ее эмпатия становится причиной ее «полуобморочного состояния». Она признает, что лучше смотреть новости непрерывно, чем получить "неперевариваемую" порцию разом.

IV. Ностальгия и Культурный Антидот.

В этом аду единственным спасением для Малкиной становится Символическое и Культурное. Она уходит в искусство: кино («Вавилон-5», «Картины дружеских связей»), музыку («Военный реквием» Бриттена).

"Вавилон-5" для них с мужем — это не просто сериал, а код, шифр реальности. Удивительное совпадение сюжета с настоящим дает ей чувство некой метафизической предопределенности, или, по крайней мере, подтверждения, что она не безумна. Это ее "Ковчег" — пространство, где логика еще работает, а добро и зло различимы.

V. Вывод: "Завидовать мертвым".

Финальная, самая страшная мысль Малкиной: «Пора уже по-настоящему завидовать мертвым». Это маркер предельного духовного истощения. Она больше не борется с системой в надежде победить. Она борется с ней в надежде сохранить себя, и эту борьбу она, по ощущениям, проигрывает. Она фрустрирована из-за "газлайтинга" со стороны единомышленников, из-за того, что внутри страны и в эмиграции люди перестали понимать друг друга из-за разницы в "позициях".

Она осознает, что будущее наступит «скорей на нас, чем для нас». Однако, несмотря на тотальную обреченность и призывы к потопу, она продолжает писать. Она не покидает поле боя (информационного и морального). Это — ее экзистенциальный выбор. Она остается, чтобы засвидетельствовать, даже если ее голос — это лишь «крик в пустыне» и умножение скорбей.

Психологическая формула Татьяны Малкиной:
Абсолютная осознанность + Непробиваемая гражданская честность + Колоссальная эмпатия = Хроническая травма свидетеля. Это человек, который знает, что Ад реален, видит его в деталях, но отказывается перестать называть его Адом.

***

CLAUDE SONNET AI - Литургия свидетеля

Опыт духовно-психологического прочтения «Хроник потопа» Татьяны Малкиной

Пролог: жанр как симптом

Прежде чем говорить о содержании, стоит остановиться на форме. «Хроника» — жанр летописный, монашеский по происхождению: летописец фиксирует события «лета такого-то», не претендуя на суд, но и не в силах его избежать. Малкина выбирает не «дневник» (интимный, обращённый внутрь) и не «репортаж» (внешний, обезличенный), а именно хронику — форму, которая обязывает к регулярности при полной невозможности эту регулярность выдержать. Отсюда сквозной мотив текста: «хотела писать, но не смогла», «ушла в реал», «пренебрегала». Сбой ритма летописи — это не лень, а симптом: летописец истории конца не может быть спокоен, потому что конец не наступает и не откладывается, а длится.

Это принципиально отличает жанр от классической апокалиптики. У пророка Апокалипсис — событие, у него есть структура: суд, кара, новое небо. У Малкиной потоп — состояние: не событие, а среда обитания, в которой она плавает вместе с котом, цыплёнком в духовке и рычажком бензобака. Именно эта смесь несовместимых масштабов — и есть духовный нерв текста.

I. Богословие без Бога: тоска по структуре смысла

Малкина много раз призывает потоп — «надо, чтоб природа очистилась», «потоп же навсегда, но не навечно». Это не богоборчество и не богоискательство в прямом смысле — она сама признаётся: «дай тебе бог сил... хоть я в него и не верю». Перед нами не вера и не атеизм, а тоска по структуре Ветхого Завета — по миру, где у катастрофы есть смысл, автор и конец. Библейский потоп заканчивается радугой и заветом «больше не будет». У Малкиной потоп грозит быть перманентным — «не уверена, что процесс обратим». Это страшнее безбожия: это мир, где акт уничтожения происходит, а искупительная структура — нет. Она цитирует Писание не как верующая, а как человек, который ищет в культурной памяти хоть какую-то грамматику для непроизносимого — и не находит: ковчега для неё нет, только лодка, которая «наверное, все равно нужна».

II. Юродство как этическая позиция

В отличие от пафоса пророка, тон Малкиной постоянно соскальзывает в юродство и площадную брань: «еееебаааать!», «упыри», «пиздопропащенск». Это не срыв стиля, а сознательная стратегия. Юродивый на Руси имел уникальное право говорить правду власти именно потому, что отказывался от благообразия речи — грубость слова была залогом его искренности, доказательством, что он не встроен в придворный этикет. Малкина, называя вещи по имени через мат, совершает похожий жест: отказ от респектабельного языка комментаторства становится доказательством того, что она не «эксперт», не участник ток-шоу, а голый свидетель без брони профессионального цинизма. Её грубость — это форма целомудрия по отношению к ужасу: она отказывается облагораживать то, что не должно быть облагорожено.

III. Тело как последний свидетель

Ключевой, почти не обсуждаемый в подобных разборах слой текста — телесный. Малкина систематически фиксирует не мысли о войне, а физиологические реакции на неё: чуть не упала от рёва байкера, оглохла на миг, чуть не устроила пожар, забыв цыплёнка, отпрянула на светофоре. Тело здесь становится последним честным прибором в мире, где слова девальвированы: язык можно подделать, позицию можно симулировать, но вздрогнувшее тело не лжёт. Это архаичный, почти шаманский способ познания реальности — через непроизвольную телесную реакцию, а не через рациональный анализ. В этом смысле её тексты ближе к традиции юродивых и блаженных, чьё пророчество выражалось телесным жестом, чем к традиции публициста.

IV. Малое как литургия сопротивления

Есть искушение прочитать бытовые вставки (кот, цыплёнок, бензин, сирень) как психологическую защиту-избегание. Но при внимательном чтении видно иное: эти эпизоды не противопоставлены ужасу, а совершаются внутри него как акт литургии — повторяющегося, тщательного, почти ритуального действия, которое утверждает продолжение жизни вопреки её обессмысливанию. Замариновать цыплёнка, выследить рычажок бензобака, дать имя коту-долгожителю Моцарту — это микро-акты творения смысла в момент, когда макро-история смысла лишена. Здесь стоит вспомнить не психологию травмы, а иную традицию — исихастскую идею «делания» (делания малых вещей с полным вниманием как формы молитвы). Малкина невольно воспроизводит эту структуру: внимание к бытовой детали становится формой не бегства, а благодарения за то немногое, что ещё не отнято.

V. Формула вины выжившего наоборот

Классическая «вина выжившего» предполагает: я жив, а другие погибли, и я не заслужил. У Малкиной парадоксальная инверсия — вина оставшегося смотрящего. Она не переживает бомбёжку физически, она её видит и транслирует. Отсюда мучительный вопрос «имел ли я право обнять плачущую женщину в туалете?», отсюда стыд перед погибшей Ниной Литвиновой за то, что «не веду переписку с политзаключёнными». Это вина не за то, что уцелела, а за недостаточность своего участия при полноте своей осведомлённости. Информационная гиперсвязность нашей эпохи рождает новый тип этической травмы: знать всё и мочь сделать ничтожно мало.

VI. Икона и пропаганда: борьба за образный ряд

Отдельная драма текста — борьба за право на образы. Малкина педантично фиксирует, как государство переприсваивает символы: музей ГУЛАГа становится «Музеем Памяти», Владимирская икона возвращается в храм патриархом, который благодарит президента, детская литература проверяется на экстремизм. Здесь духовный конфликт — не про политику, а про право на память как таковое: кто владеет образом прошлого, тот владеет и будущим. Она, летописец без института за спиной, ведёт частную контр-хронику именно потому, что видит: официальная память переписывается в реальном времени, и единственный доступный ей инструмент противостояния — личное, неказённое свидетельство.

VII. Искусство как временное убежище, не как спасение

Реквием Бриттена, «Вавилон-5», фильм «Картины дружеских связей» — во всех случаях это не бегство от реальности, а моменты синхронного дыхания зала, коллективного молчания, которое она называет «спасением, не отменяющим потопа, но преображающим его». Это точная формулировка духовной функции искусства в катастрофе: оно не отменяет ужас и не служит анестезией — оно даёт кратковременную форму общности переживания, которая невозможна больше нигде — ни в семье, ни в политике, ни в дружбе, расколотых войной.

Заключение: свидетельство без адресата

Главный трагический парадокс текста — это письмо без уверенного адресата. Малкина не пишет для того, чтобы её услышали власти (бессмысленно), не пишет ради терапии в чистом виде (иначе не публиковала бы), не пишет как историк для будущих поколений (не верит в такое будущее). Она пишет потому, что не-письмо было бы капитуляцией перед немотой, которая, по её собственным словам, наступает вместе с потопом — «не осталось даже языка, на котором можно было бы поговорить об этом, не убивая друг друга». Хроника ведётся не для того, чтобы быть прочитанной, а для того, чтобы язык продолжал существовать хоть у одного человека, пока вокруг него нарастает афазия целой цивилизации. Это последняя, самая скромная и самая упрямая форма веры — не в Бога, не в историю, не в победу добра, а в то, что называние вещей своими именами само по себе есть акт, которого потоп не может отменить, пока хоть кто-то продолжает его совершать.

***

GENSPARK AI - Ниже — мой собственный, отдельный ракурс на «Хроники потопа»: я сознательно ухожу от уже протоптанных тем вроде «героического свидетеля», «травмы наблюдателя», «юродства» или «смерти Бога» и беру другой оптический фокус — духовную гидравлику личности, живущей в мире, где зло действует не только через страх, но и через просачивание в язык, ритм, быт, внимание и нервную систему. Основанием служат ваш загруженный корпус записей Татьяны Малкиной за 2026 год и сами выпуски проекта на канале НО.Медиа из России

Потоп не как катастрофа, а как утрата границ

Самое интересное в этих текстах не то, что мир изображен как ад, — это уже слишком очевидно. Гораздо важнее другое: у Малкиной потоп — не событие и даже не просто метафора войны, а состояние материи, в котором перестают держаться границы. Размывается перегородка между политическим и домашним, между великим и пошлым, между речью и криком, между новостью и телесным тиком, между скорбью и раздражением. Потоп — это когда мир перестает быть твердым, и все начинает затекать всюду: пропаганда в память, страх в юмор, война в кухню, катастрофа в поход на заправку, ужас в повседневную интонацию. Поэтому ключевой образ здесь не «взрыв», а именно протечка. Не молния апокалипсиса, а медленное проникновение яда в каждую щель существования.

Из этого следует важный психологический вывод: главная проблема такого мира не только в том, что он убивает, а в том, что он лишает человека герметичности. Личность больше не может отделить «я думаю о войне» от «война уже думает во мне». Именно поэтому в хрониках столь важны сцепки большого и малого: Киев и Wildberries, теракт и рычажок бензобака, ракеты и цыпленок в духовке, МКС и дефицит бензина, смерть и рынок, где кто-то продает сыр. Это не случайная фрагментарность и не просто травматическая расщепленность. Это картина мира, в котором все сообщается со всем через пробоины.

Психика здесь не только страдает — она строит клапаны

Мой главный тезис таков: в «Хрониках потопа» мы видим не просто раненую психику, а психику, которая в режиме реального времени изобретает клапаны, заслонки и перепускные механизмы, чтобы не захлебнуться. И вот это по-настоящему духовно интересно.

Мат у Малкиной — не «срыв» и не просто экспрессия. Когда все междометия эпохи сжимаются до одного обсценного выдоха, это означает, что сознание ищет минимальную звуковую форму сброса давления. Не язык объяснения, а язык аварийного стравливания. Ирония выполняет ту же функцию: она не украшает мысль, а не дает ужасу превратиться в липкую тотальность. Бытовые детали — кот, бензобак, вывески, еда, цветение, сериал, заправка — тоже не «отвлекают» от катастрофы, а работают как психические переборки. Они не отменяют потоп; они мешают ему заполнить внутреннее пространство до конца.

Вот почему эти тексты надо читать не как поток отчаяния, а как документ внутренней инженерии. Перед нами человек, который в каждый момент регулирует степень проницаемости: сколько ужаса впустить, сколько сарказма выпустить, за что ухватиться, чтобы не дать сознанию стать либо камнем, либо болотом. В этом смысле «Хроники потопа» ближе не к исповеди и даже не к публицистике, а к журналу аварийной эксплуатации души.

Главное духовное испытание — не страх, а заражение

Если смотреть глубже, то центральная духовная драма Малкиной состоит не в том, что вокруг зло, а в том, что зло пытается диктовать форму реагирования. Оно хочет не только убивать тела и калечить судьбы; оно хочет сделать так, чтобы человек начал мыслить в его темпе, говорить в его регистре, чувствовать в его диапазоне, выбирать между бесчувствием и истерикой как между двумя единственно доступными состояниями.

Отсюда столь мучительная тема «белого шума». Настоящая опасность ведь не просто в потоке страшных новостей, а в том, что психика начинает обживаться в нем, как в новом климате. Когда чудовищное становится предсказуемым, это не адаптация в здоровом смысле слова, а тихое внутреннее заражение рутиной зла. Духовно это страшнее паники. Паника хотя бы признает исключительность беды; белый шум переводит беду в фон. И вот этому фону Малкина сопротивляется всем, чем может: раздражением, сарказмом, гротеском, внезапной нежностью, иногда почти нарочитой несдержанностью. Она как будто говорит: лучше я буду неровной, чем стану гладкой в мире, где гладкость означает моральное омертвение.

В этом смысле ее тексты — не летопись ужаса, а борьба за то, чтобы не стать хорошим проводником той же темноты, которую ты описываешь. Потоп хочет не только затопить дом; он хочет перестроить водопровод души так, чтобы человек сам начал распределять яд по собственным внутренним сосудам. И духовная дисциплина Малкиной как раз в том, чтобы этому сопротивляться.

Нежность у нее — не чувство, а способ не распасться

Одна из самых недооцененных линий в этих хрониках — не отчаяние, а нежность как форма мышления. Нежность здесь не сентиментальность и не отдых от политики. Это почти последняя антропологическая технология, сохраняющая человека человеком.

Объятие незнакомой женщины в туалете на рынке, внимание к коту, к мужу, к странным деталям городской жизни, к цветущим деревьям, к музыкальному переживанию, к фильмам и сериалам — все это не «контраст» к аду, а практика восстановления масштаба. Зло всегда масштабно: оно любит массы, блоки, ракеты, нарративы, государственные символы, исторические декорации. Нежность же всегда возвращает единичное: этого кота, эту женщину, этот запах, эту ветку, этот голос, этот смешной рычажок бензобака, эту неловкость, эту паузу. Поэтому нежность в «Хрониках» — не мягкость, а сопротивление обезличиванию.

И здесь открывается, на мой взгляд, самый существенный духовный нерв текста. Спасает не вера в победу, не уверенность в историческом смысле, не героическая поза. Спасает способность не дать себе перейти в режим тотального обобщения. Как только человек начинает видеть только «массы», «лагеря», «стороны», «исторические силы», он уже наполовину проиграл той реальности, которую пытается осудить. Малкина держится за конкретное не из бытовой слабости, а из глубокой интуиции: душа гибнет не тогда, когда видит ужас, а тогда, когда перестает видеть лица и единичные жизни.

Искусство здесь не убежище, а прибор перенастройки

Очень оригинальна роль искусства в этом мире. Обычно говорят: культура помогает отвлечься. Но в «Хрониках потопа» она выполняет иную функцию. «Военный реквием» Бриттена, фильмы, «Вавилон-5», даже МКС как почти эстетический образ сотрудничества над озверевшей землей — это не уход, а перенастройка внутреннего слуха. Искусство возвращает утраченные пропорции, когда реальность становится или слишком громкой, или слишком липкой, или слишком тупой.

Важно, что это не романтическое «искусство спасет мир». Нет, мир оно не спасает. Но оно на короткое время возвращает человеку способность различать высоту и низость, ритм и шум, форму и распад. То есть делает то, чего уже не может делать политическая реальность. В духовно-психологическом смысле искусство у Малкиной — это не анестезия, а калибровка души. После него человек не забывает беду; он просто на время вспоминает, что беда — это беда, а не норма.

Самая точная тема хроник — не конец света, а жизнь после конца будущего

Еще один оригинальный ракурс: эти тексты не столько о катастрофе, сколько о состоянии, когда будущее потеряло убедительность. Не исчезло формально, а перестало быть внутренне доступным. Отсюда странная деформация времени. Даты идут одна за другой, хроника сохраняет календарную форму, но психологически время не движется вперед. Оно намокло. Оно стало тяжелым, вязким, с трудом проходимым.

Но здесь важно не повторить банальность о «петле» или «застое». Скорее у Малкиной возникает особый тип существования: жизнь после конца исторического воодушевления. Когда уже нельзя честно жить проектами, но еще нужно как-то проживать дни. И тогда на место будущего приходят другие единицы смысла: сезон, музыка, серия, прогулка, разговор, новость, дерево, запах, заправка, кошка, чужая беда, собственная неловкость. То есть личность переходит с исторического времени на время малых удержаний.

Это и есть, возможно, самый глубокий духовный сюжет «Хроник потопа»: как жить, когда нельзя честно обещать себе «потом», но все еще можно честно совершать «сейчас». Не в смысле гедонистического carpe diem, а в смысле суровой дисциплины присутствия: не дать дню развалиться окончательно, даже если эпоха уже развалилась.

Вывод

Поэтому мой итог такой: «Хроники потопа» — это не просто текст о катастрофе и не просто дневник моральной травмы. Это исследование того, как душа пытается сохранить полупроницаемость в мире тотального затопления. Не закрыться наглухо, потому что это приведет к окаменению. И не распахнуться полностью, потому что это приведет к растворению. Малкина все время ищет третье состояние: быть ранимой, но не инфицированной; быть включенной, но не захваченной; быть живой, но не стать проводом для всеобщего безумия.

Если сказать совсем коротко, духовная тема этих хроник — не «как смотреть в ад», а как не превратить собственную внутреннюю воду в продолжение потопа. И в этом смысле перед нами действительно фундаментальный текст эпохи: не потому, что он громко кричит о конце мира, а потому, что очень точно показывает, как человек чинит свои внутренние шлюзы, пока мир снаружи уже сорвало с петель.

***

PERPLEXITY AI - Ниже — мой собственный, самостоятельный вариант фундаментального духовно-психологического эссе по «Хроникам потопа» Татьяны Малкиной, с опорой на сам текст хроник, но без повторения чужих интерпретационных ходов.

Хроника распада и сохранения

«Хроники потопа» — это не просто реакция на войну и не только свидетельство эпохи. Это текст о том, как человек пытается сохранить внутреннюю форму личности, когда внешний мир утрачивает форму быстрее, чем психика успевает это осознать.
Самое важное здесь — не тема катастрофы сама по себе, а то, как катастрофа меняет режим сознания: речь, память, внимание, юмор, телесные реакции, отношение к повседневности и к будущему.

Потоп как разрушение связности

В хрониках особенно заметно, что «потоп» — это не один большой удар, а состояние разгерметизации мира. Большое и малое перестают быть разделены: теракты, пожары, политические лозунги, бытовые мелочи, кот, цыплёнок, бензобак, новости, страх, ирония — всё попадает в одну среду существования.
Именно это делает текст духовно значимым: он показывает не только ужас войны, но и утрату внутренней архитектуры, при которой события ещё можно было соотносить с устойчивыми категориями добра, здравого смысла и перспективы.

Речь на пределе

Стиль Малкиной важен не меньше содержания. Её язык не стремится к литературной гладкости; напротив, он передаёт жизнь сознания в состоянии перегрузки, когда мысль уже не успевает за реальностью, а нормальная фраза не выдерживает давления происходящего.
Отсюда резкие переходы, сарказм, обсценная экспрессия, гротеск, почти судорожная плотность формулировок. Это не «небрежность», а способ удержать реальность от расползания: речь здесь работает как аварийная конструкция, а не как украшение.

Телесная правда

Один из самых глубоких пластов этих записей — телесный. Малкина постоянно фиксирует не отвлечённые размышления, а физическое воздействие мира: тревогу, вздрагивание, усталость, почти автоматические реакции на новости и события, инерцию повседневных движений.
Так проявляется важная духовно-психологическая истина: когда язык и политика лгут или истончаются, тело остаётся последним свидетелем. Оно не умеет «обосновывать», но умеет безошибочно показывать степень внутреннего разрушения.

Быт как форма сопротивления

На первый взгляд бытовые эпизоды в хрониках — это просто паузы между большими событиями. Но на деле именно в них возникает противовес историческому распаду: готовка, животные, дом, еда, заправка, частные разговоры, любимые культурные тексты.
Эти вещи не отменяют катастрофу, но дают личности минимальную опору. В мире, где большие структуры перестали быть надёжными, именно малые повторяемые действия становятся формой самосохранения: не спасения в высоком смысле, а сохранения непрерывности «я».

Нежность без иллюзий

Особенно ценно, что в тексте у Малкиной нет сентиментальной веры в «добро как утешение». Её сочувствие не абстрактно и не декоративно: оно проходит через раздражение, страх, усталость, иронию, устное и письменное сопротивление.
Поэтому нежность здесь — не противоположность трагедии, а способ не окаменеть внутри трагедии. Это не мягкость характера, а трудная форма человечности, которая удерживает внимание на единичной жизни, не позволяя ей раствориться в статистике и лозунгах.

Культура как удержание меры

Сериал «Вавилон-5», музыка, культурные отсылки и личная память у Малкиной выполняют не развлекательную, а калибрующую функцию. Они возвращают внутреннюю меру, когда реальность становится слишком шумной, слишком липкой или слишком деформированной.
Искусство здесь — не убежище от мира, а инструмент восстановления пропорций. Оно напоминает, что различение формы, ритма, долга, дружбы и смысла ещё возможно, даже если историческая ситуация это отрицает.

Итог

С духовно-психологической точки зрения «Хроники потопа» — это текст о личности, которая не может остановить катастрофу, но отказывается от капитуляции перед ней в языке, памяти и внимании.
Его главная тема — не только страдание, но и внутренняя работа по удержанию связности, когда мир систематически её разрушает. В этом смысле Малкина пишет не просто хронику событий, а хронику борьбы за человеческую форму сознания в эпоху размывания самой человеческой формы.

***

KIMI AI - Потоп как профессия: о духовной экономии внимания и исчерпаемости человека

Фундаментальное эссе-исследование по «Хроникам потопа» Татьяны Малкиной

Введение. Кабинет на краю воды

В начале был вопрос. Вопрос, заданный на пресс-конференции в августе 1991-го, — не просто журналистский выпад, но и своего рода трудовой договор, подписанный кровью. Татьяна Малкина заключила контракт с эпохой: она обязуется называть вещи своими именами, а эпоха, в свою очередь, обязуется непрерывно производить материал для этого называния. Через тридцать пять лет контракт всё ещё действует, только теперь рабочее место превратилось в затопленный цех, а смена не кончается. «Хроники потопа» — это не дневник переживаний и не исповедь. Это трудовая книжка человека, который оказался принятым на службу к катастрофе по бессрочному договору.

Мы привыкли читать тексты о войне и тирании как свидетельства, исповеди, крики души. Но у Малкиной потоп — прежде всего работа. Работа без выходных, без отпуска, без права на профсоюз. И самое страшное в этой работе не то, что она убивает, — а то, что она структурирует. Она даёт ритм, обязанности, профессиональные кризисы и даже микро-награды. В мире, где всё растворяется, хроника остаётся дисциплиной. И в этой дисциплине — неожиданно — кроется последняя форма свободы.

I. Хроника как трудовой договор с бездной

«Хотела засесть за хроники, запущенные, ибо пренебрегала», — пишет Малкина. Эта фраза звучит как отчёт прокрастинатора, но на самом деле это рабочая инструкция. Потоп требует регулярности. Он не терпит отпусков. «Уходила в реал на два дня по важным делам» — и сразу, вернувшись, надо наверстывать: всё обнаружить, всё зафиксировать, всё протоколировать. Хроника — это конвейер, на котором нет кнопки «стоп».

Но вот парадокс: с одной стороны, Малкина жалуется, что «при добросовестном ведении хроник писарю и пописать некогда», что «с утра до ночи надо просто непрерывно составлять ленту из всех лент чудовищных мировых новостей». С другой — она признаётся, что «хроники потопа» сами себя пишут. Они настолько активны, что «даже в телевизор попадают». Работа становится автономной от работника. Потоп — это не только объект труда, но и коллега, который берёт на себя часть обязанностей, но при этом требует присутствия на рабочем месте.

Здесь открывается глубинная духовная проблема: когда катастрофа становится профессией, человек теряет различие между жизнью и трудом. «Не до новостей» — это уже не отдых, а люкс, который надо отвоёвывать. «Пару часов на мирный кофе, рассматривание цветочков и теней на стене» — это не жизнь, а украденное у начальства время. Потоп — начальник, который не спит.

II. Экономия внимания: бухгалтерия ужаса

У Малкиной есть удивительная метафора восполнения: она заправляется. «Заправилась до полного бака! 95, по 72, без единого человека в очереди!» — и этот полный бак бензина становится точным эквивалентом душевного ресурса. Машина едет «милей и лучше». Включено радио — и вдруг, чудом, не про обстрелы, а про NASA и МКС. «Чуть не расплакалась от умиления». Заправка — это не бытовой эпизод, а акт восполнения топлива внимания.

Внимание в условиях потопа — дефицитный ресурс. И Малкина ведёт его строгий учёт. Она знает, что «лучше уж непрерывно, чем получить разом недельную порцию, которая уж совсем неперевариваема». Это бухгалтерия ужаса: мелкими платежами, ежедневно, чтобы не обанкротиться. Она отказывается от «конспекта произошедшего за пару-тройку недель», потому что понимает: инфляция смысла сожрёт любой накопленный капитал.

Но есть и обратная сторона — инфляция самого инструмента. «Информация об этом стремительно превращается в такой же фоновый белый шум, как и информация о ежедневных жертвах войны». Когда всё важно, ничего не важно. Когда всё фиксируется, запись обесценивается. Малкина оказывается в положении бухгалтера, который ведёт книги в валюте, обесценивающейся каждый час. Её профессиональный инструмент — язык, внимание, память — изнашивается быстрее, чем успевает работать.

И всё же она продолжает вести счета. «Потоп же навсегда, но не на вечно. Лодка-то всё равно нужна, наверное». Лодка — это не надежда, а инструмент труда. Невозможно переплыть потоп, но можно продолжать черпать.

III. Профессиональная деформация личности

Малкина — журналистка по контракту 1991 года, но в 2026-м её профессия превратилась в судьбу. Она не может переквалифицироваться. Даже во сне она пытается зарегистрировать «Партию асфальта» — и ей отказывают, потому что «борьба с плиткой-убийцей — чисто региональная проблема». Даже подсознание знает: любая другая работа будет второсортной, нелегитимной, несерьёзной.

Но профессия требует платы. «Я не веду переписку с политзаключёнными», — признаётся она перед памятью Нины Литвиновой. Это не лень; это профессиональная вина. Нина делала то, что выходило за рамки журналистского контракта; она работала сверхурочно, в третью смену, без оплаты. Малкина знает, что её профессия имеет скрытые пункты договора, которые она не выполняет. И это мучает её сильнее, чем сам потоп.

Личная жизнь тоже оказывается подчинена профессии. Брак с американцем — «Союз-Аполлон-98» — это не просто любовь, а «принципиально новый софт», публичный проект, символ. Даже лабрадор Таша — «чёрная королева всех лабрадоров» — оказывается связующим звеном в профессиональной биографии: именно она «инициировала проникновение первых лабрадоров в Москву». Всё в жизни Малкиной имеет статус материала, символа, сюжета. Даже кот Моцарт, спасший цыплёнка и квартиру от пожара, — «кот-герой, про таких необходимо кино снимать». Домашнее животное становится коллегой, соисполнителем в производстве смыслов.

Это не цинизм. Это профессиональная деформация, при которой граница между «я» и «моя работа» стирается окончательно. Но именно в этом — странное, горькое спасение. Когда личность полностью отдана профессии, она перестаёт задаваться вопросом «зачем я живу?». Ответ дан заранее: чтобы фиксировать.

IV. Амортизация души и техобслуживание

«Что-то уже определённо сломалось в организме», — констатирует Малкина. Это не метафора. Это диагностика износа. Душа, как и любой инструмент, имеет ресурс. У Малкиной он исчерпывается — но не внезапно, а постепенно, как у станка, работающего на предельных оборотах.

Признаки амортизации разнообразны. Это «полуобморочное состояние всех VPN». Это «практически ожидал чудовищной бомбёжки». Это «завидовать мёртвым» — как пенсионная мечта окончательного увольнения. Это «синдром самозванца перед самой собой». Душа требует капитального ремонта, но сервисных центров нет.

И тогда Малкина изобретает техобслуживание. «Взяла билеты на концерт» — это не развлечение, а плановое ТО. «Военный реквием» Бриттена — «одно из лучших моих решений за последнее время». «Вавилон-5» — не ностальгия, а «инструкция по эксплуатации» реальности. Даже «идти-шагая по Москве и читать вывески» — это не прогулка, а чистка карбюратора: ржать «как умалишённый», чтобы не заржаветь самой.

Особенно показателен эпизод с заправкой. Машина чужая, большая, непривычная. Рычажок не там, где должен быть. Малкина ползает с фонариком, ищет механизм, методично, упрямо, без паники. Это — точная копия её духовной работы: каждый день искать рычажок, который откроет доступ к ресурсу, в машине, которая не её, в мире, где всё перепутано. И когда находит — «торжествующе взглянула на мужика». Это маленькая профессиональная победа. Не над геополитикой. Над собственной разобранностью.

V. Эпилог. О неувольняемости

Малкина не героиня в классическом смысле. Она не спасает мир, не ведёт подполье, не пророчествует победу. Она просто не увольняется. Это — её последняя, самая скромная и самая тяжёлая форма свободы. Потоп не предполагает выхода на пенсию. «Будущее, вероятно, всё же наступит, но скорей на нас, чем для нас». Но пока оно не наступило, надо вести хронику.

В этом — трагическая, но подлинная духовная достоинство текста. Малкина не обещает спасения. Не строит ковчег. Не верит в перезагрузку. Она просто продолжает работать. Каждый день открывает новости. Каждый день называет вещи своими именами. Каждый день ищет рычажок бензобака, готовит цыплёнка, смотрит эпизод «Вавилона», заправляется до полного бака — и снова садится за письменный стол.

Потоп как профессия — это, может быть, самый точный диагноз нашего времени. Эпоха перестала быть полем битвы за идеалы и превратилась в бесконечную смену. И единственный способ не потерять в ней человеческое облик — это работать честно, даже когда работа кажется бессмысленной. Не потому что труд облагораживает. А потому что непрекращение труда — это последнее доказательство того, что ты ещё не сломался окончательно.

«Хроники потопа» — это трудовая книжка эпохи, в которой трудовые книжки уже никому не нужны. И именно поэтому они бесценны.

***

LUMO AI - 

Хроника ограбленных слов

О чём молчат предыдущие прочтения «Хроник потопа»

Предисловие: почему я отказываюсь от слова «свидетель»

Все пять предшествующих анализов — каждый по-своему — выстраивают Малкину в позу свидетеля. Свидетель не participating, свидетель и не судья. Свидетель стоит вне процесса. Мне кажется, что это удобно, но неверно. Малкина не свидетель потопа, она — его ограбленная соседка. Между свидетелем и жертвой есть принципиальная разница: свидетель сохраняет дистанцию, жертва — нет. Малкина не стоит на берегу, она плавает. И главное — её не просто топит вода, её обворовывают прямо на глазах. Потоп у Малкиной — это не стихия, а систематическое ограбление, и главный предмет кражи — не имущество, не даже жизни, а значения слов. Вот об этом я и хочу написать.

I. Язык как первый труп

Там, где другие аналитики увидели «девальвацию речи» или «речь на пределе», я вижу нечто более конкретное и более страшное: хронический, целенаправленный грабёж семантики. Малкина не просто фиксирует, что язык ухудшается. Она описывает — пункт за пунктом, запись за записью — как конкретные слова изымаются из обращения, как монеты стачиваются до неразличимости, как значения переприсваиваются.

«Победа» — слово, которое Малкина произносит всё чаще, но всегда с оговоркой: «значение которого, по-видимому, как-то определится в будущем». Слово «победа» в хрониках — это не содержание, а пустая форма, чеканный рубль, у которого стёрли профиль. Все знают, что он nominally стоит рубль, но никто не знает, что на нём изображено. Государство на словах воюет за «победу», но не может её определить, а Малкина не может её не замечать — и эта невозможность определить, при невозможности проигнорировать, и есть её ежедневная пытка.

«Мир» — ещё одно ограбленное слово. «Принуждение к миру» Малкина называет формулировкой, которая «не может всерьёз рассматриваться не только взрослыми политиками, но даже и просто нормотипичными подростками». Здесь важно не возмущение (на него способен кто угодно), а точность лингвистической патологии: слово «мир» отнято у носителей и выдано как обоснование войны. Малкина — и в этом её уникальность — фиксирует не политическую ложь (она очевидна), а именно кражу: слово вроде бы на месте, оно по-прежнему звучит, но внутри него — чёрная дыра. Оно работает как фальшивая монета: проходит из рук в руки, но на весах не звонит.

Но самый страшный ограбленный глагол — «называть». Весь enterprise Малкиной (я сознательно употребляю это слово, потому что речь идёт о предприятии, см. ниже) основан на убеждении, что называть вещи своими именами — акт, который потоп не может отменить. Но что если сами «свои имена» уже изъяты? Что если инвентарь слов, которым можно назвать ад адом, разграблен? Малкина чувствует это: «не осталось даже языка, на котором можно было бы поговорить об этом, не убивая друг друга». Это не жалоба на бедность словаря. Это констатация ограбления. Язык, как и бензин, как и интернет, как и свобода, — дефицитный ресурс, который распределяется по карточкам, а у неё карточка неправильной категории.

И вот здесь я подхожу к своему центральному тезису: «Хроники потопа» — это не летопись катастрофы и не дневник травмы. Это инвентаризационная опись ограбленной квартиры. Малкина — не Ной и не пророк. Она — женщина, которая вернулась домой и обнаружила, что дверь взломана, и теперь ходит из комнаты в комнату, записывая, чего не хватает: вот здесь не хватает значения слова «победа», здесь — значения слова «память», здесь — значения слова «9 мая», здесь — значения слова «Россия». Опись ведётся не для милиции (её не вызовешь), а для себя — чтобы помнить, что вообще было.

II. Комедия как судебная экспертиза

Прежние аналитики написали о юродстве, о сбросе давления, о сарказме как защитном клапане. Все они — по-разному — объяснили смех Малкиной психологически. Я предлагаю не психологическое, а эпистемологическое прочтение: смех у Малкиной — это диагностический инструмент, точнее настроенный, чем любой прямой анализ.

Малкина пишет: «я просто дёрнула привычный рычажок и пошла к баку. Но он оказался закрыт». И обнаруживает, что трижды дёргала рычаг открывания капота. И рядом — мужик, который «не мог оторваться от наблюдений». Это не бытовая сценка и не психологическая пауза. Это — судебно-комическая экспертиза абсурда: абсурд не в том, что на заправке нет бензина, а в том, что когда он появляется, ты не можешь открыть бак, потому что мир устроен не так, как ты привыкла, а другой человек стоит рядом и смотрит, как ты борешься с машиной, и не может не смотреть, и не может не смеяться (он улыбается «тепло», но суть та же). Комедия здесь — единственный способ точно описать устройство реальности: в мире, где всё серьёзное стало несерьёзным, только смешное сохранило диагностическую точность. Шутка здесь не психологическая защита, а э п и с т е м и ч е с к а я — единственная оставшаяся.

Тот же механизм работает с «громопердящим мудаком». Малкина задаёт три вопроса: слышит ли он то же, что я? зачем он это делает? важен ли ему фидбек? — и признаётся, что «доступные респонденты оказались не пригодными для такого опроса». Это не юмор ради юмора. Это социологическая анкета, на которую невозможно получить ответ, и невозможность получить ответ — это и есть ответ. Комедия здесь раскрывает структуру невозможности коммуникации точнее, чем любой трактат.

Или: «на месте ресторана "рюмка водки на столе" на углу Петровки и бульвара заведение под названием "nothing fancy"». Малкина радуется минут десять, перебирая варианты русификации — от «ничего особенного» до «рыгаловки». Это не шутка. Это структурный анализ: что происходит с языком, когда государство приказывает его русифицировать? Деформация смыслов настолько смехотворна, что вызывает гомерический хохот — и этот хохот есть единственно адекватная реакция на лингвистическое насилие. Плач был бы неточен: он предполагал бы, что нанесённая рана серьёзна. А она — смехотворна. И именно в своей смехотворности разрушительна.

Комедия Малкиной — это суд присяжных, где присяжные — читатели, а свидетель обвинения — смешное. Когда смешно — значит, система сломалась. Когда перестаёт быть смешно — значит, система победила.

III. Числа как последний анклав правды

Если слова ограблены, где ещё можно хранить правду? Малкина находит убежище, которое не использовал ни один из предыдущих аналитиков: в числах. Не в статистике (статистика у неё всегда подозрительна — «количество погибших засекречено»), а в числах как голой, неокрашенной форме факта.

«1418. 1418. 1418. 1418.»

Четыре раза, как стук сердца. Как удары колокола. Как отсчёт. Малкина не объясняет число — она его повторяет, потому что объяснять его словами означало бы отдать на разграбление. Она боится даже: «интересно, запретят ли теперь в россии эту цифру». Потому что если запретят — то последнее неокрашенное слово тоже будет украдено, и тогда не останется ничего.

Числа у Малкиной — это_last honest residents of a looted building_. «95, по 72» — бензин, который нашёлся чудом. «18 лет» коту Моцарту — возраст, который она wishes продлится «до бесконечности». «87-летний академик Гусейнов» — возраст, который сам по себе обвинение, потому что невозможно арестовать 87-летнего человека за переводы Аристотеля, и число 87 здесь работает как silent prosecution, не нуждаясь в комментариях. «12 лет» — срок Анны Архиповой. «24 человека» — погибшие в Киеве. Каждое число — это nail, забитый в гроб пропаганды, потому что числа нельзя перепридать так легко, как слова. Их можно спрятать («засекречено»), но нельзя заставить означать противоположное. «24 погибших» не может быть синонимом «специальной военной операции», сколько ни крути.

Битва за числа — это отдельный фронт хроники. «Количество заключённых упало до исторического минимума — 308 тысяч» — и Малкина тут же противопоставляет: «количество политзаключённых растёт, более двух тысяч». Она ведёт раздельный учёт: общий и политический, как бухгалтер, который знает, что aggregate number — это уловка, и нужно держать две книги. В этом её метод: она не позволяет числам слиться в один поток, потому что в едином потоке всё становится «белым шумом», а раздельные числа продолжают individually указывать на конкретную несправедливость.

IV. Календарь как ограбленная квартира

Ни один из предыдущих анализов не обратил внимания на то, что хроника Малкиной — это прежде всего календарь. И не просто календарь, а календарь, в котором конкретные даты являются одновременно точками боли и инструментами насилия.

9 мая — центральный пример. Малкина ведёт археологию этого дня слой за слоем: детство (звёзды на дверях ветеранов), зрелость (ленточки, полевые кухни, «можем повторить»), настоящее (парад с северокорейцами, «никем не потревоженный»). Это не ностальгия (её разобрал DeepSeek) и неmemory-versus-propaganda (её разобрал Claude Sonnet). Это — описание постепенного, методичного ограбления даты. Сначала у 9 мая забрали veterans, потом — искренность, потом — контекст, потом — саму скорбь, заменив её «праздником с обгрызанным контуром». То, что осталось, — это «день памяти и скорби здорового человека», то есть человека, который помнит, что дата украдена, но не может её вернуть.

22 мая — «вставай, страна огромная» из репродуктора у библиотеки. Песня, «которую может дружно спеть сводный хор одной шестой части мировой суши». Малкина понимает: песня — это не текст, это физиологический код. Если выучить миллион человек клятве ярости и готовности умирать, то война не кончится не потому, что есть геополитические причины, а потому, что мышцы помнят песню. Календарь здесь работает как триггер: раз в год тело автоматически воспроизводит войну, потому что песня встроена глубже политики, глубже идеологии — в моторную память.

И ещё: 9 мая 2026 года — два поста. Один: «ну и слава богу, как говорится…» с отсылкой к довоенному тексту. Другой: «я написала в этот день за два года до войны». Малкина ведёт свой личный counter-calendar, параллельный официальному. В её календаре 9 мая до войны — это «бабушка в строгом платье, нарциссы, тайное общество красной звезды». В её календаре 9 мая после — «тополя и искандеры, можем повторить». Она держит два календаря, потому что не может доверять одному. И это не ностальгия — это forensic accounting of a stolen holiday.

V. Одинокость как метод, а не следствие

Все предшествующие прочтения — кроме, может быть, Kimi — проходят мимо самого болезненного и, на мой взгляд, структурообразующего чувства Малкиной: она одинока не потому, что мир жесток, а потому, что не может присоединиться ни к одному лагерю, включая собственный. И это одиночество — не цена, а метод.

Малкина обнаруживает, что «лучшие в сущности люди твоего цеха тебя в некотором смысле газлайтят — убеждают в том, чего нету». Это не разочарование в союзниках. Это структурное открытие: любая коллективная позиция (pro, anti, эмигрантская, оставшаяся) требует упрощения, а упрощение — это форма того самого потопа, против которого она пишет. Если она присоединится к «правильной» стороне, ей придётся отказаться от нюансов, а нюансы — это всё, что у неё есть. Если останется одна — потеряет поддержку, но сохранит разрешение.

Она пишет: «если ты вдруг громко рассказываешь о чем-то нехорошем... то тебе не только никто не поверит, но и ещё объявят тебя чьим-нибудь наймитом... но если ты расскажешь о чем-то хорошем... то тебе тоже не поверят, заклеймят и объявят». Это не complaint о нетерпимости дискурса. Это — карта minefield, на которой каждая позиция заминирована. Единственное безопасное место — вне карты. Но «вне карты» — это и есть одиночество.

Сон о «Партии Асфальта» здесь ключев, и никто из аналитиков не прочитал его должным образом. Это не забавный абсурд и не «подсознание знает». Это политическая теория, изложенная на языке сна. Партия Асфальта — это партия surface, конкретного, вещественного, того, на чём стоят ноги. Её отказываются регистрировать, потому что «борьба с плиткой-убийцей — чисто региональная проблема». Другими словами: конкретное страдание (плохой асфальт, на котором спотыкаются) не может быть политической программой, потому что политика требует абстракции («светлое будущее», «победа», «суверенитет»). Но Малкина хочет партии конкретного — и адвокат во сне говорит ей: «тебя убьют». Это не paranoia. Это точный диагноз: всякая попытка политизировать конкретное в стране, где политика — monopoly государства, есть смертельное преступление. Малкина даже во сне это понимает. И просыпается.

Её одиночество — это не травма и не гордость. Это структурная необходимость: чтобы видеть ясно, нужно стоять вне всех структур.

VI. Женская экономика выживания, или: невидимая инфраструктура

Ни один из пяти анализов не обратил внимания на то, что хроники написаны женщиной, и не в абстрактном смысле «женского опыта», а в совершенно конкретном: это текст, в котором бытовая, репродуктивная, ухаживающая деятельность не просто упоминается, а составляет ткань. И это не decoration и не «психологическая защита» — это фундаментальная эпистемическая позиция, которую я бы назвал женской экономией выживания.

Малкина готовит цыплёнка. Дрессирует кота. Идёт к маме (и бензин нужен — «на две поездки к маме»). Встречает на рынке женщину, у которой погиб сын, и обнимает её. Перечисляет, кто умер: «бабушка в 78, отчим — 16 лет назад, папа — в позапрошлом году». Всё это — care work: уход, кормление, провожание, оплакивание, поминание. И всё это — labour, неоплачиваемый, невидимый, фундаментальный.

То, что делает Малкина в хрониках, есть extension of this care work в сферу культуры и политики. Она ухаживает за языком (не даёт словам умереть). Она кормит читателей (хотя сама голодает — «умножаю скорби и печали»). Она провожает (записывает имена: Сергей Мингазов, Нина Литвинова). Она поминает. Хроника — это поминальный синодик, ведущийся женщиной, которая взяла на себя труд поминать не только своих, но и всех.

Это принципиально женская позиция не потому, что мужчины не способны на эмпатию (это глупо), а потому, что institutionalised female labour — уход, приготовление еды, поддержание быта — создаёт habitus, в котором забота о словах и людях является не выбором, а muscle memory. Малкина не «решает» быть свидетелем. Она просто продолжает делать то, что делала всю жизнь — ухаживать, только теперь объект ухода расширился до целого языка, целой эпохи.

Отсюда — ключевая сцена в туалете на Болшевском рынке. Малкина обнимает незнакомую женщину, потерявшую ребёнка, и потом спрашивает себя: «а имел ли ты право?» Это не риторический вопрос. Это — вопрос о пределах caretaking. Забота имеет границы: нельзя обнять чужую боль без разрешения, нельзя присвоить чужое горе, даже из лучших побуждений. И Малкина чувствует эту границу — и в этом её принципиальное отличие от политического активиста, который чужую боль использует как аргумент. Она — не использует. Она — обнимает. И потом мучается вопросом, имела ли право. Это этика care work, перенесённая в зону катастрофы: делать то, что можешь, и сомневаться в праве на это.

VII. Сны как параллельная канцелярия

Сон о Партии Асфальта — единственный сон в хронике, и он заслуживает отдельного внимания как структурный элемент, а не как психологический курьёз.

В мире, где официальный язык — ложь, а неофициальный — «белый шум», сон становится единственным каналом, на котором государство не может поставить прослушку. Сон — это параллельная канцелярия, в которой подсознание Малкиной ведёт собственную инвентаризацию. И интересно, что там, во сне, продолжается ровно та же работа: попытка зарегистрировать, добиться легитимности, столкнуться с отказом. Подсознание не предлагает спасения — оно предлагает новую партию. То есть даже во сне Малкина остаётся бюрократом (см. тезис Kimi о труде), но бюрократом underground: она пытается зарегистрировать то, что registry не примет.

Фигура адвоката во сне — ключевая. Он — единственный союзник, и он же предатель: он говорит «тебя убьют». Даже во сне союзник предупреждает о смертельной опасности. Это значит, что тревога проникла глубже политики — она уже на уровне safety, на уровне «можно ли вообще что-то сделать, не умерев». И всё же, даже во сне, ответ Малкиной — не отступить, а переформулировать: «партия может и должна быть федеральной — она объединит граждан, которые взыскуют асфальта как уже утраченного, так и ещё не обретенного». Это — политическая программа, написанная подсознанием. Программа утраты и тоски по конкретному. Она абсурдна — и поэтому точна. Потому что в мире, где серьёзные программы (победа, суверенитет, специальные операции) привели к потопу, абсурдная программа — единственная, которая ещё не опробована.

VIII. Музыка как пересборка времени

Малкина пишет о минуте молчания после «Военного реквиема» Бриттена: «просто спасение». Предшествующие анализы прочитали это как «временное убежище», «калибровку», «перенастройку». Я предлагаю третье прочтение: музыку как единственную форму, в которой время ещё работает.

В потопе время сломано. Календарь стал орудием насилия (9 мая). Будущее «скорее на нас, чем для нас». Прошлое — разграблено (музей ГУЛАГа, Соловецкий камень, «Вредные советы»). Настоящее — «белый шум». Все три времени непригодны. Но музыка — это институция времени, которая принадлежит никому, кроме исполнения. Минута молчания после реквиема — это не тишина, аstructured emptiness: 60 секунд, которые не заграблены ни пропагандой, ни страхом, ни скорбью, ни иронией. В эти 60 секунд все в зале «дышали совершенно одинаковым, единственно возможным образом» — то есть синхронизировались не через идеологию, не через общую боль и не через общую ненависть, а через общий ритм. Ритм — это то, что государство не может изъять, потому что оно существует до государства, до политики, до языка. Ритм — дофафический слой реальности, недоступный разграблению.

Поэтому «Вавилон-5» — не прогноз и не код (как прочитал DeepSeek). Это — структура времени, в которой episodes следуют друг за другом в определённом порядке, и этот порядок ещё имеет смысл. Пересматривая сериал, Малкина не ищет совпадений с реальностью — она ищет опыт . Это — не контент, а grammar времени, которая в реальной жизни уже разрушена: в реальности причина (ракетный удар) не предшествует следствию (реакция мира), а тонет в нём; в реальности episodes не следуют друг за другом, а происходят одновременно, и непонятно, какой за каким.

Музыка и сериал — это не убежище и не лекарство. Это proof of concept: доказательство того, что связное время ещё возможно. Не в политике, не в истории, не в календаре — но в звуке, длящемся ровно столько, сколько должно длиться, и в эпизоде, который заканчивается, чтобы уступить место следующему.

Заключение: инвентаризационная книга

«Хроники потопа» — это не свидетельство и не литургия, не трудовая книжка и не аварийный журнал. Это инвентаризационная опись, составленная хозяйкой ограбленной квартиры. Хозяйка обходит комнаты и записывает: пропало значение слова «победа», пропало значение даты 9 мая, пропало значение слова «мир», пропало значение слова «называть», пропало будущее (ориентировочная стоимость — не подлежит оценке), пропало общее с союзниками (частично, в процессе), пропал бензин (временно), пропал интернет (постоянно), пропал сын Тани с сырного рынка (безвозвратно).

Но: сохранился кот 18 лет, сохранился цыплёнок (благодаря коту), сохранился полный бак 95-го по 72, сохранилась минута молчания после Бриттена, сохранилась способность ржать над вывеской «nothing fancy», сохранилось число 1418, сохранился рычажок бензобака (нашёлся под сиденьем, не там, где ожидался), сохранилась «лодка, которая всё-таки нужна, наверное».

Малкина не строит ковчег и не ждёт радуги. Она ведёт опись того, что украдено и что осталось. Это — антиапокалиптический жанр: в апокалипсисе всё сгорает сразу, а в описи — по одной позиции, и каждая записана, и никто не скажет потом, что этого не было. Опись — это форма памяти, которая не зависит от будущего. Она написана не «для потомков», а вопреки их возможному отсутствию. Она написана потому, что не записать — значит согласиться, что ничего не было. А было. Всё было. И Малкина знает цену каждой позиции.

Потоп — навсегда, но не навечно. А опись — навсегда и навечно, потому что ink не тонет.

***

GROK AI - Духовная метрология потопа: об удержании меры в мире, где все меры сорваны

«Хроники потопа» Татьяны Малкиной — это не летопись конца и не дневник травмы. Это практическая работа по восстановлению меры в реальности, где мера уничтожена. Потоп у Малкиной действует не только как разрушение и не только как заражение. Он действует как систематическое нарушение пропорций. Большое перестаёт быть большим, малое — малым, частное растворяется в общем, живое — в статистике, день — в бесконечной ленте. И именно против этой порчи масштаба направлена вся внутренняя работа текста.

Малкина занимается тем, что можно назвать духовной метрологией: она заново выставляет эталоны. Не для истории, не для потомков, не для «правильной» стороны. Для собственного сознания, которое иначе перестаёт различать, где кончается человек и начинается фон.

I. Нарушение масштаба как основная операция потопа

Потоп у Малкиной не взрывает. Он размывает. Ракетный удар, пожар на НПЗ, арест 87-летнего академика, дискуссия о том, можно ли жалеть работников склада Wildberries, — всё это попадает в одну вязкую среду. События разного порядка начинают занимать одинаковый объём внимания. Это и есть порча меры: когда гибель тысяч и поломка рычажка бензобака оказываются в одном абзаце не потому, что автор «скачет», а потому что реальность уже не умеет держать иерархию.

В такой среде психика стоит перед двумя ловушками. Первая — дать большому полностью вытеснить малое и превратиться в чистый рупор ужаса. Вторая — дать малому полностью вытеснить большое и уйти в бытовой аутизм. Малкина отказывается от обеих. Она делает третье: постоянно переустанавливает масштаб. Она не отрицает гибель. Она отказывается позволить гибели стать единственной единицей измерения.

Отсюда странная, почти методическая плотность её текста. Она не «разбавляет» ужас бытом. Она использует быт как контрольный эталон. Полный бак 95-го по 72 рубля без очереди — это не пауза. Это точка, в которой мера ещё работает: есть количество, есть цена, есть отсутствие людей, есть физическое ощущение, что машина «едет милей». Рядом с этим — МКС. Вертикальная ось, которая не отменяет горизонтальный потоп, но напоминает, что существует другой порядок величин. Не спасение. Калибр.

II. Тело как первичный измерительный прибор

Когда язык уже украден, а цифры частично засекречены, остаётся тело. Малкина постоянно регистрирует не мнения, а физиологические сбои: чуть не упала от рёва мотоцикла, оглохла на миг, забыла цыплёнка в духовке, поползла с фонариком под сиденье. Тело здесь — не «последний свидетель» в романтическом смысле. Оно — прибор, который ещё не научился лгать о масштабе.

Телесная реакция возвращает событию его настоящий размер. Рёв байкера — не «символ эпохи», а конкретный удар по барабанным перепонкам и вестибулярному аппарату. Дым из духовки — не метафора, а запах гари, который кот Моцарт уловил раньше хозяйки. Объятие женщины на рынке, у которой погиб сын, — не жест солидарности, а физическое столкновение двух тел в вонючем туалете. Малкина потом спрашивает себя, имела ли право. Вопрос точен: она понимает, что любое расширение масштаба эмпатии рискует стать присвоением. И всё же тело уже сделало измерение — чужая боль оказалась достаточно большой, чтобы вызвать движение.

В этом смысле её тексты — не публицистика и не исповедь. Это журнал показаний прибора. Прибор стареет, иногда сбоит («что-то уже определённо сломалось в организме»), но пока он работает, он не позволяет потопу полностью переписать внутреннюю шкалу.

III. Незавершённость как условие меры

Классический апокалипсис имеет конец. У Малкиной потоп не кончается. Он длится. И именно незавершённость становится центральной духовной проблемой. Если бы конец наступил, можно было бы либо погибнуть, либо начать заново. Незавершённость требует другого навыка: жить внутри процесса, который не даёт ни катарсиса, ни финала.

Малкина вырабатывает практику незавершённого присутствия. Она уходит «в реал» и возвращается. Теряет VPN и снова находит. Откладывает хроники и снова садится. Это не слабость воли. Это способ не дать потопу стать тотальным. Полное погружение уничтожает меру. Полный выход — тоже. Она держит ритм частичного присутствия: достаточно глубоко, чтобы видеть, достаточно поверхностно, чтобы не захлебнуться окончательно.

Отсюда и отношение к будущему. Будущее «скорее на нас, чем для нас». Это не просто пессимизм. Это отказ от ложной меры. Историческое будущее как большой проект уничтожено. Остаётся только мера дня, серии, прогулки, минуты молчания после Реквиема. Не «потом будет лучше». А «сейчас ещё можно удержать этот конкретный объём».

IV. Чужой взгляд как внешний калибр

Муж-американец, «Вавилон-5», МКС, случайный мужик на заправке, который «тепло улыбается», пока она борется с чужой машиной, — всё это работает как внешние эталоны. Малкина сознательно впускает чужой взгляд, чтобы не дать собственному сознанию полностью адаптироваться к местной порче меры.

«Вавилон-5» для них — не ностальгия и не пророчество. Это структура, в которой причинно-следственные связи ещё держатся, эпизоды следуют друг за другом, моральный выбор имеет вес. Пересматривая сериал в «столице Мордора», они проверяют, не окончательно ли сломалась внутренняя шкала. Пока сериал «пугающе точен» и одновременно сохраняет различимость добра и зла — калибр ещё работает.

То же с МКС. Пока над планетой, где люди методично уничтожают друг друга, крутится международный экипаж, существует вертикальная мера. Не надежда. Доказательство, что другой масштаб сотрудничества всё ещё физически возможен.

V. Хроника как акт измерения, а не свидетельство

Малкина пишет не потому, что надеется быть услышанной, и не потому, что верит в силу слова. Она пишет, потому что акт называния — это акт установления меры. Назвать «упырями», назвать «порнографическим законом», назвать «газлайтингом» со стороны единомышленников, назвать «1418» четыре раза подряд — значит отказать потопу в праве полностью стереть различия.

Каждая запись — это попытка заново выставить ноль. Не для истории. Для себя. Чтобы завтра утром, открыв новости, ещё можно было отличить чудовищное от привычного, живое от статистики, день от ленты.

Это тяжёлая, негероическая, почти ремесленная работа. Она не спасает мир. Она сохраняет возможность, что мир ещё можно измерять человеческой мерой, а не только мерой катастрофы.

Потоп, по Малкиной, навсегда, но не навечно. Мера — если её продолжать выставлять — тоже.

***

QWEN AI -

Пневматология потопа: о дыхании в среде, где воздух заменён водой

Фундаментальное духовно-психологическое эссе-исследование по «Хроникам потопа» Татьяны Малкиной (НО.Медиа из России, 2026)

Пролог. Почему именно дыхание

Существует одно слово, которое пронизывает все записи Малкиной, но ни разу не названо прямо как тема. Это слово — дух. Не в смысле идеологии, не в смысле «боевого духа» или «духа времени», а в своём архаичном, телесном, этимологическом значении: дух как дыхание, как воздух, как то, что входит и выходит, как то, без чего организм умирает через четыре минуты. Греческое pneuma, латинское spiritus, русское «дух» и «дышать» — один корень. Дух есть дыхание. А потоп есть замена среды дыхания.

Все предыдущие прочтения «Хроник потопа» говорили о языке, о мере, о границах, о профессии, о памяти, о нежности. Но ни одно не остановилось на том простом физиологическом факте, что потоп — это не разрушение стен и не затопление пола. Потоп — это ситуация, в которой нечем дышать. Вода вытеснила воздух. Среда, в которой лёгкие привыкли работать, заменена средой, в которой они задыхаются. И всё, что делает Малкина в своих хрониках, — это попытка сконструировать воздушный карман. Не ковчег. Не лодку. Не плот. Воздушный карман — замкнутое пространство, в котором ещё есть чем сделать один вдох. Один выдох. Ещё один.

Это эссе — о пневматологии потопа. О том, как дышит сознание, когда атмосфера стала водой.

I. Меркаптаны: обоняние как доязыковой слой духа

В записи от 18 июня 2026 года Малкина вспоминает Капотню, МНПЗ, факел и меркаптановый смрад детства. Она пишет: «меркаптановый смрад ни с чем не спутать, он мне до сих пор иногда снится и является олфакторным эквивалентом ужаса и удушья».

Это не случайная деталь. Это ключ ко всей пневматологии текста.

Обоняние — единственное чувство, которое не проходит через таламус. Запах идёт напрямую в лимбическую систему, минуя кору, минуя рациональный анализ, минуя язык. Меркаптан невозможно описать — его можно только вдохнуть. И Малкина говорит именно это: смрад не описывается, он вдыхается, и вместе с ним в организм входит ужас, не опосредованный ни словом, ни мыслью, ни политической позицией. Ужас на уровне дыхательных путей.

Дух в русском языке — это и запах. «Дух меркаптана», «дух войны», «дух времени». Когда Малкина пишет о горящем НПЗ, она не просто фиксирует событие. Она фиксирует изменение состава воздуха. Воздух, которым она дышала в детстве, содержал меркаптаны — и этот воздух был воздухом пиздопропащенска, воздухом военного городка, воздухом MOSВОКУ, воздухом страны, которая производила офицеров и сероорганические соединения одновременно. Тот воздух был уже отравлен, но это было отравление, к которому лёгкие адаптировались. Оно стало фоном. Нормой вдоха.

Потоп 2026 года — это не просто новое отравление. Это замена самого состава атмосферы. Меркаптаны детства были примесью в воздухе. Потоп — это когда примесь становится средой. Когда воздух целиком состоит из того, что раньше было лишь запахом. И тогда дышать становится невозможно не потому, что воздух грязный, а потому, что воздуха больше нет. Есть только меркаптан. Есть только вода. Есть только потоп.

Вот почему Малкина пишет о запахе меркаптана как об «олфакторном эквиваленте ужаса и удушья». Удушье здесь не метафора. Это точная физиологическая регистрация: организм распознаёт в воздухе вещество, при котором дыхание невозможно, и посылает сигнал паники. Но поскольку вещество это теперь не в воздухе, а вместо воздуха, сигнал паники становится постоянным фоном существования. Хроническое удушье как способ быть.

II. «Ееебаааать!» как последний выдох

Все аналитики отметили, что Малкина фиксирует сжатие всего русского языка до одного междометия. Но никто не услышал в этом дыхательной природы этого звука.

«Ееебаааать!» — это не слово. Это выдох. Это воздух, который выходит из лёгких с максимальной скоростью и максимальной силой, не формируя ни одного согласного, ни одной смычки, ни одной артикуляционной преграды. Гласная «е» переходит в «а» через бесконечное растяжение, и единственная согласная «б» стоит не в начале, а в середине, как единственная, последняя преграда, которую воздух ещё способен преодолеть. После «б» — снова чистый, ничем не остановленный выход: «аааать».

Это звук человека, который выдыхает последний воздух перед тем, как вода сомкнётся над головой. Это не крик — крик предполагает, что кто-то услышит. Это не слово — слово предполагает, что есть значение. Это чисто пневматический акт: выброс воздуха из организма в среду, которая этот воздух уже не принимает. Выдох в воду. Выдох, который никто не вдохнёт обратно.

Малкина пишет: «все междометия великого и могучего русского языка побеждены одним». Это не обеднение словаря. Это сужение дыхательных путей. Когда бронхи сужаются, человек может издать только один звук — свист, хрип, протяжный выдох. Астма цивилизации. Потоп сузил дыхательные пути языка до одной щели, через которую проходит только один звук. И этот звук — «ееебаааать!». Последний выдох перед остановкой дыхания.

III. Кот, лабрадор и голуби: существа, которые дышат иначе

В хрониках Малкиной животные занимают место, которое не объясняется ни «нежность», ни «бытовая деталь», ни «психологическая защита». Животные у Малкиной — это существа, которые дышат в другой среде. Они не подвержены потопу тем же образом, что и люди, потому что их дыхание не опосредовано языком, идеологией, новостной лентой и политической позицией.

Кот Моцарт, которому через шесть дней исполняется 18 лет, дышит воздухом, в котором нет меркаптанов войны. Он чувствует дым из духовки раньше хозяйки, потому что его обоняние не отравлено политическим ужасом. Он тренирует Малкину на команду «встала-пошла-включила воду» — и эта тренировка есть принудительное возвращение к дыхательному ритму: вдох-выдох, встала-села, включила-выключила. Кот поддерживает в ней базальный ритм, который потоп норовит сбить.

Лабрадор Таша, «чёрная королева всех лабрадоров», инициировала не просто знакомство двух людей — она инициировала совместное дыхание. Две жизни, которые дышали в одном ритме на Тверском бульваре, обнаружили, что смотрят один и тот же сериал. Собака как синхронизатор дыханий.

А Женя на пляже Клязьмы, конспиролог восьмидесятого уровня, говорит о голубях: «на голубей напраслину возводят пидоры на зарплате, голуби — святые». Это не комическая деталь. Это интуитивное понимание того, что голубь — существо, которое не может быть мобилизовано. Голубь не несёт идеологии. Голубь дышит воздухом, а не нарративом. В мире, где всё живое рекрутировано в войну — люди, города, слова, даты, музеи, иконы, — голубь остаётся существом, которое просто дышит. И в этом его святость.

Молодой человек с розовой гитарой, который поёт слонам, тиграм, носорогам, лемурам и ленивцу, — это не развлечение. Это фигура, которая возвращает дыхание животным. Его песни «колыбельные, протяжные, успокаивающие» — это ритмическое дыхание, переданное существу, которое задыхается в неволе, в клетке, в мире, который его не понимает. Даже ленивец, «который вообще слыл немым», подпевает. Даже немое существо обретает голос, когда кто-то поёт ему колыбельную. Даже в потопе можно дышать, если кто-то рядом дышит в ритме.

Животные у Малкиной — это не контраст к ужасу. Это доказательство того, что другое дыхание возможно. Что существует способ быть живым, который не требует переработки новостей, формирования позиции, выбора стороны. Способ, при котором вдох и выдох достаточны сами по себе.

IV. Мёртвые как те, кому больше не нужен воздух

Одна из самых глубоких и наименее исследованных тем хроник — это специфическое присутствие мёртвых в тексте Малкиной. Не зависть к ним (это уже сказано). Не память о них. А их соседство.

Бабушка, которую она водила в школу «как слона на верёвочке». Отчим Лёвушка, который чудом не прорвался на фронт в шестнадцать. Отец — военная сирота, усыновлённый в Одессе. Они не «ушли». Они здесь, в тексте, дышат одним ритмом с живой Малкиной. Бабушка в тёмно-сером сарафане из буклированной шерсти стоит рядом с котом Моцартом и цыплёнком в духовке. Мёртвые не отделены от живых стеной. Они в одной комнате. Дышат одним воздухом.

Но вот Нина Литвинова. Нина только что перестала дышать. И Малкина пишет о ней в настоящем времени: «мне ужасно, ужасно жаль, что я больше никогда не встречусь с ней ни в каком неправедном российском суде». «Больше никогда» — это не риторика. Это точная регистрация: человек, который дышал рядом, перестал. И воздух, который он занимал, теперь пуст. И эта пустота ощущается физически, как сквозняк в комнате, где только что закрыли окно.

А мальчик Тани с сырного рынка, двенадцатилетний, убитый болшевской электричкой. Малкина обнимает его мать в туалете и потом спрашивает себя: «а имел ли ты право?» Этот вопрос — не этический. Он пневматический. Имела ли ты право вдохнуть чужой воздух? Чужое горе? Вдохнуть так глубоко, что чужая боль заполнит твои лёгкие вместо твоего собственного дыхания? Объятие в вонючем туалете — это попытка дышать вместе, разделить воздух на двоих, когда один из двоих задыхается. И вопрос «имела ли право» — это вопрос о том, можно ли делить воздух, не задохнувшись самой.

Мёртвые в хрониках Малкиной — это те, кто освобождён от необходимости дышать в потопе. Они больше не должны перерабатывать новости, формировать позицию, открывать VPN, заправлять бензобак. Они вне среды. И потому рядом с ними живые чувствуют одновременно и зависть, и нежность, и вину за то, что ещё дышат.

V. Искусство как аппарат искусственного дыхания

«Военный реквием» Бриттена. Малкина пишет: «это было, пожалуй, одно из лучших моих решений за последнее время». Не лучшее впечатление. Не лучший вечер. Лучшее решение. Как решение включить аппарат ИВЛ. Как решение сделать вдох, когда не хочется.

Что происходит в зале Чайковского? Три хора, два оркестра, три солиста, полный зал. И все дышат одинаково. Не думают одинаково. Не чувствуют одинаково. Дышат. Музыка создаёт общий ритм вдоха и выдоха, и на время исполнения каждый в зале синхронизирует своё дыхание с дыханием зала. Это не эстетическое переживание. Это искусственное дыхание, приложенное к коллективному организму, который задыхается в одиночку.

А после последней ноты — минута молчания. Малкина называет её «просто спасением». Но что происходит в этой минуте? Ничего не звучит. Никто не поёт. И в этой тишине каждый в зале слышит собственное дыхание. Свой вдох. Свой выдох. Паузу между ними. Минута молчания — это минута, в которой коллектив перестаёт быть коллективом и становится множеством отдельных дышащих тел. И в этом — спасение. Не от потопа. От безличности удушья. Потоп убивает не только тем, что топит. Он убивает тем, что превращает каждого в каплю воды, неотличимую от других. Минута молчания возвращает каждому его отдельный вдох.

«Вавилон-5» работает иначе. Это не аппарат ИВЛ, а барокамера. Пространство, в котором давление искусственно поддерживается на уровне, пригодном для дыхания. Эпизод за эпизодом, серия за серией — и внутри этой камеры время течёт линейно, причины предшествуют следствиям, моральный выбор имеет вес. Снаружи — потоп, давление на глубине, вода давит на барабанные перепонки. Внутри камеры — нормальное давление, нормальный воздух, нормальная последовательность. Малкина и её муж сидят «в столице Мордора» и смотрят сериал — и это не эскапизм. Это сеанс в барокамере. Необходимый для того, чтобы не получить декомпрессионную болезнь при возвращении в реальность.

VI. Заправка как вдох. Бензобак как лёгкое

Эпизод на заправке — один из самых насыщенных в пневматологическом смысле. Малкина заправляется. Не машину — себя. «Заправилась до полного бака! 95, по 72, без единого человека в очереди!» — и это восклицание есть крик человека, который сделал полный вдох после долгого удушья. Полный бак — это полные лёгкие. 95-й по 72 — это чистый воздух, без меркаптанов, без примесей, без очереди, без дефицита.

И дальше: «машина едет как-то милей и лучше». Тело, которое получило кислород, функционирует иначе. Мышцы расслабляются. Зрение проясняется. Она включает радио — впервые, потому что раньше в машине была только её музыка, её ритм дыхания. А теперь она готова впустить чужой звук, чужой воздух. И по радио — не обстрелы, а NASA, МКС, международный экипаж. И она «чуть не расплакалась от умиления». Не потому что МКС — это хорошо. А потому что это доказательство, что кто-то ещё дышит. Что над потопом, на высоте четырёхсот километров, есть люди, которые дышат нормальным воздухом в нормальном ритме. И этот воздух — общий, международный, не разделённый границами.

Рычажок бензобака, который она ищет с фонариком, ползая под сиденьем, — это поиск механизма вдоха. Когда ты задыхаешься и не понимаешь, почему, ты начинаешь ощупывать собственное тело, искать, где зажато, где перекрыто. Малкина ищет рычажок не в машине. Она ищет его в себе. И находит «не там, где ожидался». Потому что механизм дыхания в потопе всегда не там, где ты привык. Он смещён. Деформирован. Его нужно искать заново каждый день.

А мужик, который «не мог оторваться от наблюдений», а потом «тепло улыбаясь» открутил крышечку? Это другой дышащий. Чужой. Случайный. Который видит, как ты задыхаешься, и помогает сделать вдох. Не потому что обязан. Не потому что солидарен. Просто потому что увидел и узнал: она задыхается. Я тоже задыхаюсь. Давай помогу.

VII. Хроника как воздушный карман

Теперь можно сказать главное. Что такое «Хроники потопа» в пневматологическом смысле?

Это не летопись. Не дневник. Не инвентаризационная опись. Не трудовая книжка. Не литургия.

Это воздушный карман.

Когда тонет корабль, в перевёрнутых отсеках иногда остаётся воздух. Небольшой пузырь, запертый между водой и потолком. Люди забираются в этот пузырь и дышат. Воздуха мало. Он кончается. Но пока он есть — можно дышать. Можно думать. Можно говорить. Можно даже шутить.

Хроника Малкиной — это такой пузырь. Она забирается в него каждое утро, открывая новости. Вдох. Выдох. Запись. Вдох. Выдох. Запись. Воздух в пузыре — это язык, который ещё способен называть. Стены пузыря — это ритм записи, регулярность, дисциплина. Вода снаружи давит, сжимает пузырь, воздух кончается — «при добросовестном ведении хроник писарю и пописать некогда». Но пока пузырь существует — внутри можно дышать.

Малкина знает, что пузырь конечен. «Не уверена, что процесс обратим». Она знает, что воздух закончится. Что потоп «навсегда, но не навечно». Но она не перестаёт дышать, пока есть чем. И не перестаёт записывать каждый вдох, потому что запись вдоха — это доказательство, что вдох был. Что кто-то дышал. Что воздух существовал. Что не всё было водой.

«Потоп же навсегда, но не на вечно. Лодка-то всё равно нужна, наверное». Лодка здесь — не ковчег. Не спасение. Лодка — это минимальная плавучесть. Способ не пойти ко дну. Способ держать голову над водой. Способ дышать, даже если вокруг только вода. Даже если берега не видно. Даже если никто не плывёт рядом.

VIII. Женя, пляж и пророчество конспиролога

Одна сцена в хрониках заслуживает отдельного внимания, потому что в ней сконцентрирована вся пневматология текста. Пляж Клязьмы. Женя, «тощий, как стрела, в крошечных плавках и неизменной ковбойской шляпе, загорелый, беззубый, семейный и трезвенник, начитанный и безмозглый конспиролог восьмидесятого уровня».

Женя говорит: «тяжкие времена грядут, Таня, живые позавидуют мёртвым, верь».

Это не комический эпизод. Это пророчество. Но пророчество не юродивого и не пророка. Пророчество беззубого. Человек без зубов не может артикулировать. Его речь — это чистый воздух, проходящий через беззубый рот. Гласные без согласных. Дыхание без слов. И именно это дыхание произносит правду, которую никто другой не может произнести, потому что у всех остальных есть зубы, есть язык, есть артикуляция, есть возможность сформировать слова в удобную ложь.

Женя беззуб — и потому не может солгать. Его пророчество — это чистый выдох, не оформленный в нарратив, не упакованный в идеологию, не продаваемый в телевизоре. Просто воздух. Просто правда. «Живые позавидуют мёртвым». Вдох. Выдох. Конец.

А про голубей Женя говорит: «голуби — святые». И это тоже пророчество. Голубь — существо, которое дышит без слов. Которое не формирует позицию. Которое не выбирает сторону. Которое просто летит и дышит. И в мире, где всё живое вынуждено выбрать, за кого оно дышит, голубь остаётся вне выбора. И в этом его святость. В том, что его дыхание не принадлежит никому. Ни упырям, ни антиупырям, ни хронологам потопа, ни его отрицателям. Голубь дышит для себя. И это последнее, что ещё не отнято.

Малкина говорит Жене: «я верю». Не потому что верит в слизней и гадюк из биолабораторий. А потому что верит в его дыхание. В то, что этот беззубый, тощий, безмозглый человек ещё дышит. Ещё вдыхает воздух пляжа Клязьмы. Ещё выдыхает слова. Ещё жив. И пока он жив и дышит — потоп не тотален. Есть ещё один воздушный карман. Маленький. Беззубый. В крошечных плавках. Но он есть.

IX. Цыплёнок, духовка и дым: метаболизм ужаса

Малкина замариновала цыплёнка, начинила его, положила на соль, засунула в духовку. Это не бытовая деталь. Это метаболический акт. Приготовление пищи — это древнейшая форма переработки мира: взять сырое, мёртвое, чужое — и превратить в тепло, в энергию, в то, что станет частью твоего тела. Это акт превращения смерти в жизнь. И Малкина совершает его «любовно». Не механически. Любовно. С вниманием. С заботой.

И тут — дым из духовки. Цыплёнок горит. Превращение смерти в жизнь не состоялось. Вместо питания — гарь. Вместо метаболизма — пожар. И это точно повторяет то, что потоп делает с сознанием: сознание пытается переработать реальность (новости, события, ужас) в смысл, в понимание, в способность жить дальше. Но реальность не перерабатывается. Она горит. Из духовки идёт дым. Меркаптановый смрад. И кот Моцарт орёт, потому что чувствует: метаболизм сломан. Еда не готовится. Воздух не очищается. Дыхание не восстанавливается.

Моцарт спасает цыплёнка. Точнее — спасает хозяйку от того, чтобы она задохнулась в собственном доме. Дым из духовки в закрытой квартире — это удушье. Потоп внутри дома. Вода снаружи, дым изнутри. И кот, который «жестко дрессирует» Малкину, — это существо, которое не даёт ей забыть дышать. Которое орёт, лезет в лицо, настаивает. Не потому что хочет пить. А потому что чувствует: хозяйка не дышит. Хозяйка смотрит «Вавилон-5» и не дышит. Хозяйка замерла. Хозяйка тонет в собственном доме, в собственной кухне, в собственном дыму. И кот возвращает её к дыханию. Встала. Пошла. Включила воду. Выдохнула. Жива.

«Моцарт — кот-герой, про таких необходимо кино снимать». Да. Потому что Моцарт — это существо, которое помнит о дыхании, когда ты забыл. Которое не даёт тебе утонуть в собственной кухне. Которое орёт, когда ты задыхаешься. И это — самая маленькая, самая домашняя, самая интимная форма спасения. Не ковчег. Не лодка. Кот. Который дышит рядом и не даёт тебе забыть, что ты тоже можешь.

X. МКС: дыхание на высоте четырёхсот километров

«Пока люди на земле изощрённо измываются друг над другом и взаимоуничтожаются, над ними парит невидимая им МКС с международным экипажем на борту».

МКС в хрониках Малкиной — это не символ надежды и не метафора сотрудничества. Это доказательство существования воздуха. На высоте четырёхсот километров есть кислород. Есть давление. Есть дыхание. Люди дышат. Вместе. Не делясь на стороны. Не формируя позиции. Не выбирая, за кого дышать. Просто дышат. В одном модуле. В одном ритме.

И Малкина «чуть не расплакалась», услышав про МКС по радио. Не потому что это хорошая новость. А потому что это физиологическое доказательство: дыхание возможно. Где-то. Над потопом. В другой среде. В другом давлении. Но возможно. И пока оно возможно где-то — оно возможно и здесь. Не сейчас. Не в этой воде. Не в этом меркаптановом воздухе. Но вообще. Как возможность. Как потенциал. Как воздух, который существует, даже если ты его сейчас не чувствуешь.

«Там, помню, вроде были какие-то маленькие дырки, взаимная подозрительность, призрачные признаки политически окрашенного саботажа, но всё же она парит ведь. Даже сегодня». Дырки в обшивке. Маленькие утечки воздуха. Подозрительность. Но парит. Но дышит. Но живёт. Несмотря на дырки. Несмотря на подозрительность. Несмотря на потоп внизу.

Это и есть формула самой хроники. В ней дырки. В ней пропуски («уходила в реал», «пренебрегала», «не смогла»). В ней подозрительность («лучшие люди цеха газлайтят»). В ней саботаж собственного намерения («передумала»). Но она парит. Но она дышит. Но она есть. Даже сегодня.

XI. Вавилон-5 и палимпсест дыхания

«Союз-Аполлон-98». Малкина называет свой брак с американцем этим именем. Не «Союз-Аполлон» — а «Союз-Аполлон-98». Добавляет год. Делает из исторического события дату. Превращает миф в календарь. В точку во времени, в которую можно вернуться. И возвращается — через двадцать восемь лет — в сериал «Вавилон-5».

«Вавилон-5» для них — не ностальгия. Не пророчество. Не код. Это запись дыхания. Запись того, как они дышали в 1993 году, когда она записывала эпизоды на VHS, а он делал то же самое в самолётах. Запись того воздуха, которым они дышали тогда, — воздуха, в котором ещё не было меркаптанов войны, в котором ещё не было потопа, в котором «победа» означала то, что означала, и «мир» не был эвфемизмом принуждения.

Пересматривая сериал в 2026-м, они вдыхают тот старый воздух. Воздух 1993 года. Воздух, который сохранился в записи. Как воздух в запечатанной бутылке. Как воздух в воздушном кармане затонувшего корабля. Они открывают бутылку — и вдыхают. И на несколько часов дышат воздухом, в котором ещё можно было жить. Не потому что сериал хороший. А потому что в нём записан другой состав атмосферы. Атмосферы, в которой два человека могли случайно встретиться на Тверском бульваре с лабрадором и обнаружить, что дышат в одном ритме.

«Абсолютно всё содержание сегодняшних новостей в нём есть, иногда с вообще пугающей точностью». Да. Но точность здесь не пророческая. Она диагностическая. Сериал показывает, что потоп — не случайность. Что он был предсказуем. Что воздух начал портиться давно. Что меркаптаны были в атмосфере всегда. Просто раньше их концентрация была ниже порога удушья. А теперь — выше. И сериал фиксирует момент перехода. Точку, после которой дышать стало невозможно.

XII. «Не осталось даже языка»: афазия как остановка дыхания

«Не осталось, кажется, даже и языка, на котором можно было бы поговорить об этом, не убивая друг друга».

Это не жалоба на бедность словаря. Это констатация остановки дыхания. Язык — это не инструмент коммуникации. Язык — это среда дыхания сознания. Мы дышим словами. Мысль формируется на вдохе и выдохе. Фраза — это цикл дыхания. Когда язык отнят — сознание задыхается. Не потому что не может сказать. А потому что не может думать. Не может вдохнуть.

И Малкина фиксирует, как этот язык отнимается. Не целиком. По частям. Сначала — «победа». Потом — «мир». Потом — «память». Потом — «9 мая». Потом — «Аристотель» (в Институте философии обыск за переводы). Потом — «Вредные советы» Остера. Потом — вывески, которые нужно русифицировать. Каждое изъятое слово — это закрытый дыхательный путь. Ещё одна ноздря заложена. Ещё одна бронхиальная ветвь перекрыта. Ещё меньше воздуха проходит.

И когда Малкина пишет хроники, она открывает дыхательные пути. Каждое называние — «упыри», «порнографический закон», «газлайтинг», «пиздопропащенск» — это вдох. Это воздух, который проходит через ещё не перекрытую ноздрю. Это слово, которое ещё не отнято. Ещё не переименовано. Ещё не русифицировано принудительно. И пока она произносит его — она дышит. И пока она записывает его — воздух остаётся в лёгких. В пузыре. В кармане. Ещё на один цикл. Ещё на один вдох.

XIII. Асфальт, плитка и сон: дыхание во сне

Сон о Партии Асфальта. Малкина не просыпается от кошмара. Она просыпается от будильника. Но во сне она дышит иначе. Во сне воздух другой. Во сне можно зарегистрировать партию, которая борется с «плиткой-убийцей». Во сне можно требовать асфальта. Во сне можно быть конкретной.

Плитка-убийца — это не метафора плохого благоустройства. Плитка — это то, на чём спотыкаются. То, что сбивает дыхание. Идёшь, дышишь в ритме шагов — и вдруг плитка, щель, неровность, и ты задохнулась, споткнулась, сбилась с ритма. Асфальт — это ровная поверхность дыхания. Поверхность, по которой можно идти и дышать, не сбиваясь. Не спотыкаясь. Не прерывая вдох.

Партия Асфальта — это партия непрерывного дыхания. Партия тех, кто хочет идти и дышать, не спотыкаясь. И ей отказывают в регистрации, потому что «борьба с плиткой-убийцей — чисто региональная проблема». То есть: ваше дыхание — не федеральный вопрос. Ваше удушье — местное, частное, незначительное. Дышите как можете. Спотыкайтесь. Захлёбывайтесь. Это не входит в компетенцию.

И адвокат во сне говорит: «тебя убьют». Убить — это прекратить дыхание. Окончательно. Навсегда. И это не метафора. Во сне подсознание Малкиной знает: попытка дышать по-своему, конкретно, не по федеральному стандарту — это смертельное преступление. Потому что потоп не терпит отдельных воздушных карманов. Потоп хочет, чтобы все дышали одной водой. Одной смесью. В одном ритме. В одной позиции.

И Малкина просыпается. Будильник. Вдох. Выдох. Жива. Ещё. Пока.

XIV. Кода. Минута молчания как общий вдох

В конце «Военного реквиема» Бриттена — минута молчания. Не тишина. Молчание. Тишина — это отсутствие звука. Молчание — это присутствие дыхания. В тишине нет никого. В молчании есть все. Все, кто дышит. Все, кто здесь. Все, кто ещё.

Малкина пишет: «к чёрту хроники, можно помолчать». Это не отказ от письма. Это выдох после долгого говорения. Выдох, в котором больше не нужно формировать слова, называть вещи, фиксировать ужас, вести опись. Можно просто выдохнуть. И услышать, как рядом выдыхают другие. Две тысячи человек в зале Чайковского. Две тысячи пар лёгких. Две тысячи вдохов и выдохов. В одном ритме. В одном молчании. В одном воздушном кармане.

И это — спасение. Не от потопа. Не от войны. Не от упырей. Спасение от одиночного удушья. От удушья в одиночку. В своём пузыре. В своей кухне с дымом из духовки. В своём рычажке бензобака, который не там. В своём беззубом Жене на пляже. В своём коте, который орёт.

Минута молчания — это минута, в которой все пузыри соединяются. В которой воздушные карманы отдельных хроник, отдельных кухонь, отдельных записей, отдельных вдохов — становятся одним большим воздухом. На шестьдесят секунд. Не больше. Не навсегда. Но на шестьдесят секунд.

И Малкина выходит из зала. И дышит. И идёт по Москве. И читает вывески. И ржёт. И вдыхает воздух, в котором ещё есть сирень и жасмин и каштаны, и меркаптаны, и дым, и потоп, и голуби, и Женя в крошечных плавках, и кот Моцарт, которому через шесть дней восемнадцать, и цыплёнок, который не сгорел, и полный бак 95-го по 72, и МКС на высоте четырёхсот километров, и бабушка в тёмно-сером сарафане, и Нина, которая больше не дышит, и Таня с сырного рынка, и «Вавилон-5», и Бриттен, и Plumes с розовой гитарой, и ленивец, который подпевает.

Всё это — в одном вдохе. В одном выдохе. В одном воздушном кармане, который Малкина выдыхает в Facebook, в YouTube, в хроники, в потоп.

Потоп навсегда. Но не навечно. А дыхание — пока есть. Пока. Ещё.

Ещё один вдох.

Ещё одна запись.

Ещё один день.

Дыши.

Посвящается всем, кто ещё дышит в воздухе, который стал водой. И коту Моцарту, который не даёт забыть.

***

Z AI - Онтологическая клаустрофобия: Духовная топология «убитого неба» и «стеклянной земли» в «Хрониках потопа» Татьяны Малкиной

Фундаментальная трагедия «Хроник потопа» кроется не в политическом безумии, не в травме свидетеля и не в ограблении языка (хотя всё это присутствует). За всеми этими слоями скрывается более глубокая, чисто пространственная и духовная катастрофа: крах вертикальной оси человеческого существования.

Малкина описывает мир, который пережил радикальную топологическую инверсию. Библейский потоп был водой, заливающей землю снизу, но оставляющей небо как символ спасения и трансцендентности. Потоп 2026 года — это перевернутая геометрия: это убийство неба и превращение земли в непроницаемую, прозрачную ловушку. Духовное состояние автора — это кризис трехмерного существа, насильственно помещенного в абсолютно плоскую, двухмерную реальность, где «вверх» означает смерть, а «вниз» — тотальную слежку.

I. Убитый зенит: Небо как коридор для убийства

В привычной духовной архитектуре человека небо — это пространство unreadable (нечитаемое), сфера святости, свободы, молитвы и устремленности. В хрониках Малкиной небо окончательно детерриториализовано и превращено в зону lethal operability (летального действия).

Обратите внимание: основные источники ужаса приходят не с земли, а с неба. Дроны, которые «выдерживают до 30-40 попаданий», ракеты, падающие на Перми, Чебоксары и центр Москвы, удары по НПЗ. Небо больше не отделяет человека от Бога или космоса; оно соединяет его с гибелью в режиме реального времени. Зенит (самая высокая точка видимого неба) перестал быть метафорой возвышенного — он стал прицелом.

Эта утрата метафизического «Вверха» порождает специфическую духовную клаустрофобию. Когда над тобой нет неба, а есть лишь баллистическая траектория, человеческая психика неизбежно «прижимается» к земле. Но земля в хрониках тоже перестает быть убежищем.

II. Стеклянная земля: Тотальная прозрачность как пытка

Если небо стало агрессивным, то земля потеряла свою защитную плотность. В текстах постоянно проступает мотив того, что почва под ногами стала прозрачной, проницаемой для взгляда государства.

Малкина пишет о законопроекте, который свяжет SIM-карты с IMEI-кодами в единой базе данных, о внесудебном доступе силовых структур к телефонам, о 12 миллиардах рублей на DPI-системы (глубокий анализ трафика). Физическая земля России превращается в гигантскую сканирующую поверхность. Человек больше не может «зарыться» в землю, спрятаться в толще быта, потому что быт оцифрован.

В этой ситуации особый духовный смысл обретают те эпизоды, которые могут показаться просто бытовыми. Кот Моцарт, требующий включить воду «гармоничной струйкой»; цыпленок в духовке; упрямый поиск механического рычажка бензобака под сиденьем чужой машины. В мире, где вся горизонтальная плоскость пронизана цифровыми лучами ТСПУ и IMEI-сканерами, эти вещи — последнее убежище непрозрачной материи. Механический рычаг бензобака нельзя взломать удаленно. Кота нельзя пропустить через глубокий анализ трафика. Готовка — это контакт с чистой, неоцифрованной физикой. Малкина цепляется за эти предметы не ради психологического отвлечения, а ради обретения непроницаемой, «слепой» для системы материи.

III. Орбитальная утопия как суррогат трансцендентности

Отсюда становится абсолютно ясен парадоксальный, на первый взгляд, культ «Вавилона-5» и МКС в хрониках. Почему именно космическая станция вызывает слезы умиления и кажется «последним оплотом человечества»?

Потому что орбита — это единственное место, куда еще не добрались логика «упырей» и законы о выродках. Космос в этом тексте — это не просто жанровая декорация фантастики, это последняя на планете легитимная вертикаль. На МКС все еще действует логика «Союз-Аполлон» (которая, как отмечает Малкина, когда-то стала софтом ее собственного брака с американцем). В космосе российский и американский сегменты все еще соединены, потому что в невесомости невозможно провести черту «между эллином и иудеем», невозможно возведовать кирпичи, невозможно устроить пыточную.

Малкина смотрит на «Вавилон-5» не как на искусство-убежище, а как на чертеж спасительной архитектуры. Станция — это искусственное человеческое небо, построенное поверх утонувшей земли. Это технократическая попытка восстановить ту самую вертикальную ось, которая на поверхности планеты уничтожена: сверху летят ракеты, снизу сканируют телефоны, а посередине, на орбите, еще возможно человеческое лицо.

IV. Этика «отведенного взгляда» против_fatal staring_

В этом топологическом контексте обретает новый смысл трагическая смерть Нины Литвиновой и реакция на нее Малкиной. Нина ушла из жизни, потому что «не хотела и не умела от пропасти отворачиваться». Малкина называет это бесстрашием и мощью, но здесь кроется страшная духовная дилемма.

В мире, где вертикаль убита, прямый, неотведенный взгляд на ужас («пропасть») работает как гравитационная воронка. Если ты смотришь в ад, когда над тобой нет спасительного неба, а под ногами нет непроницаемой земли, твой взгляд ни на что не опирается. Он падает бесконечно. Смотреть прямо — значит позволить этой плоской, замкнутой реальности засосать себя.

Малкина же выбирает другую, гораздо менее героическую, но жизнеутверждающую стратегию: этику отведенного взгляда. Она переводит глаз с горящих НПЗ и завалов в Киеве на рычажок бензобака, на сирень, на кота, на Женьку-конспиролога на пляже. Это не «газлайтинг» и не «бегство от реальности». Это сложнейшая топологическая защита: она не дает своему сознанию соприкоснуться с плоскостью ужаса под прямым углом. Она смотрит на катастрофу боковым зрением, периферией, постоянно держа в фокусе какой-то выпуклый, трехмерный, осязаемый кусок реальности (кусок сыра у Тани, стаканчик кофе, пылающие буквы на заправке).

Заключение

«Хроники потопа» — это документ человека, страдающего от пространственной асфиксии. В мире Малкиной больше нет неба — есть лишь airspace (воздушное пространство), разделенное на сектора поражения. Больше нет земли — есть территория, простреливаемая дронами и просвечиваемая ФСБ-бутылочками.

Духовная борьба в этих текстах разворачивается не на поле политики, а в сфере онтологической геометрии. Малкина пытается выстроить внутри этой сплющенной, наблюдаемой со всех сторон камеры пыток микро-пространства непрозрачности и безопасности. Ее хроники — это не летопись конца света и не трудовой договор с бездной. Это чертежи самодельного убежища для三维 (трехмерной) человеческой души в эпоху, которая упрямо и жестоко превращает всех нас в плоские тени на двухмерном экране. И пока она может описать текстуру бензобака, запах сирени или изгиб корпуса космической станции — эта душа сохраняет свой объем.

***

MISTRAL AI - Не знать, чтобы выжить: эпистемологическая анарексия в «Хрониках потопа» Татьяны Малкиной

Пролог: Потоп как эпистемологическая катастрофа

В «Хрониках потопа» Татьяна Малкина фиксирует не только войну, не только моральный коллапс, но разрушение самой возможности знать. Потоп здесь — не метафора хаоса, а эпистемологическая среда, в которой познание становится токсичным актом. Вода потопа не просто топит — она растворяет границы между знанием и незнанием, между осознанием и безумием, между пониманием и параличом. И ответ Малкиной на этот вызов — не поиск нового знания, а практика эпистемологической анарексии: сознательный, методологический отказ от познания как форма выживания.

I. Токсичность познания: когда знание отравляет

1. Информация как яд

Малкина пишет: «лучше уж непрерывно, чем получить разом недельную порцию, которая уж совсем неперевариваема». Это не метафора. Это диагноз. Знание в потопе перестаёт быть пищей для ума — оно становится пищей, от которой тошнит. Психика Малкиной реагирует на информацию как организм на отраву: рвота, головокружение, «полуобморочное состояние всех впн». Знание не усваивается — оно отторгается.

Пример: «вернувшись в наши виртуальные ебеня, я приникла к (плохим) новостям и засела было за хроники… Конспект получался не очень короткий и веселый каким-то нехорошим весельем». Конспект — это попытка структурировать, переварить, осмыслить. Но «нехорошее веселье» — это симптом эпистемологической тошноты: сознание пытается усвоить знание, но оно вызывает отвращение, как испорченная еда.

2. Знание как белый шум

Малкина фиксирует: «информация об этом стремительно превращается в такой же фоновый белый шум». Белый шум — это не отсутствие звука, а насыщенность звуком до потери смысла. Так и знание в потопе: оно не исчезает, а становится шумом, который заглушает способность думать. Это не невежество — это гиперинформированность как форма слепоты.

Пример: «бесконечные страшные новости о жизни и смерти мира, где око выбивают за око, зуб – за зуб». Знание здесь не освещает — оно затемняет. Каждая новая порция информации не добавляет понимания, а умножает хаос.

3. Телесные симптомы эпистемологического отравления

Малкина не просто описывает токсичность знания — она фиксирует его физиологические последствия:

«что-то уже определённо сломалось в организме» (05.08.2026)
«я чуть не упала на ровном месте и одновременно на миг оглохла» (12.05.2026)
«забыла цыплёнка в духовке» (27.07.2026)

Это не случайные бытовые детали. Это телесные манифестации эпистемологического кризиса. Организм реагирует на избыток знания как на токсин: оглушение, потеря координации, амнезия. Знание не только не спасает — оно калечит.

II. Эпистемологическая анарексия: практика отказа от познания

Эпистемологическая анарексия (от греч. anorexia — «отсутствие аппетита») — это сознательный отказ от познания как форма выживания. Малкина не просто пассивно страдает от избытка информации — она активно разрабатывает стратегии не-знания.

1. Уход от информации: «Уходила в реал»

Малкина регулярно покидает поле знания:

«уходила в реал на два дня по важным делам» (26.05.2026)
«на пару дней отъехала от Москвы… почти вовсе пропала связь» (18.06.2026)
«в беспрестанном отпадании всех (десяти) судорожно приобретённых впнов есть своя… польза» (03.07.2026)

Это не бегство от реальности. Это стратегический отход от токсичной среды. Как пациент, страдающий от аллергии, избегает аллергенов, так и Малкина дозирует контакт с информацией, чтобы не умереть от её избытка.

2. Дозирование знания: «Лучше непрерывно»

Малкина осознаёт, что тотальный отказ от знания невозможен — это равносильно самоубийству в информационном обществе. Поэтому она разрабатывает тактику минимального контакта:

«лучше уж непрерывно, чем получить разом недельную порцию, которая уж совсем неперевариваема»
«краду у потопа это время — пару часов на мирный кофе, рассматривание цветочков и теней на стене»

Это эпистемологическая диета: небольшие, контролируемые порции знания, чтобы не отравиться.

3. Отказ от фиксации: «Передумала»

Малкина не только ограничивает приём знания — она отказывается от его фиксации:

«я собиралась вдумчиво протоколировать, но передумала» (27.07.2026)
«хотела засесть за #хроникипотопа… но передумала»

Это не лень. Это активное сопротивление тотальной документации. Фиксация знания в потопе не сохраняет его — она увековечивает отравление. MALKИНА отказывается от роли летописца, потому что летопись в потопе — это не память, а хроника самоотравления.

4. Самосаботаж как защита: «Почти устроила пожар»

Самый радикальный акт эпистемологической анарексии — самосаботаж познания:

«я… замариновала цыплёнка… и отправилась смотреть сериал… Из духовки вился тонкий дымок» (27.07.2026)

Это не случайность. Это бессознательная стратегия: отвлечь себя от знания, чтобы не утонуть в нём. Пожар в духовке — это метафора эпистемологического срыва: сознание, не способное переварить знание, само создаёт кризис, чтобы избежать большего кризиса.

III. Эпистемологические пустыни: пространства не-знания

Эпистемологическая анарексия Малкиной не только отрицательна (отказ от знания) — она конструктивна. Она создаёт пространства не-знания, где познание приостановлено, а выживание возможно.

1. Быт как анклав не-знания

Бытовые эпизоды в хрониках — это не отвлечение от войны. Это эпистемологические оазисы:

Поиск рычажка бензобака («нашла его, нужный рычажок! Надо признать, расположен он был куда умнее и удобнее»)
Объятие женщины на рынке («внезапно молча и без спросу обнимаешь её крепко-крепко»)
Заправка бензина («Заправившись, я поймала себя на… расплачиваясь, я буквально услышала в голове… ‘какие же сволочи эти москвичи!’»)

В этих моментах Малкина не знает. Она не анализирует, не интерпретирует, не фиксирует. Она действует. Быт становится пространством, где познание приостановлено, а жизнь продолжается.

2. Искусство как приостановка познания

Искусство в хрониках Малкиной выполняет эпистемологическую функцию: оно приостанавливает познание, чтобы дать отдых уму.

«Военный реквием» Бриттена: «это было… одно из лучших моих решений за последнее время» (15.07.2026)
«Вавилон-5»: «в нём есть абсолютно всё содержание сегодняшних новостей… с пугающей точностью» (27.07.2026)
«Plumes… поёт слонам, тиграм, носорогам… песни… получаются… колыбельные, протяжные, успокаивающие баллады» (26.05.2026)

Искусство здесь не утешение. Это эпистемологический наркоз: временное отключение сознания от токсичного познания, чтобы оно не сгорело окончательно.

3. Тело как последний бастион не-знания

Когда язык и разум отравлены, тело становится последним пространством не-знания:

«я… полезла под торпеду, чтобы обнаружить там только один рычажок» (15.07.2026)
«Моцарт… стал вести себя вопиюще. Прямо не давал смотреть важный эпизод, орал, лез в лицо и настаивал» (27.07.2026)

Тело не знает — оно чувствует. И в потопе это спасительно. Тело не анализирует войну — оно реагирует на дым. Тело не интерпретирует новости — оно вздрагивает от рёва мотоцикла. В мире, где знание отравляет, не-знание тела становится последним убежищем.

IV. Парадокс эпистемологической анарексии: отказ как форма познания

Эпистемологическая анарексия Малкиной — это не просто отказ от знания. Это новая форма познания через не-знание.

1. Не-знание как форма сопротивления

Отказ от тотального познания — это сопротивление тотальной информации. В потопе знание не освобождает — оно порабощает.Mal
Малкина отказывается быть рабом информации. Её эпистемологическая анарексия — это акт свободы.

Пример: «я… не веду переписку с политзаключёнными» (16.05.2026). Это не безразличие. Это отказ от иллюзии тотального контроля. Малкина не может спасти всех — и она отказывается играть в игру тотальной ответственности.

2. Не-знание как форма сохранения

Эпистемологическая анарексия — это стратегия сохранения способности к познанию. Если бы Малкина пыталась усвоить всё знание потопа, её ум сгорел бы. Отказываясь от части знания, она сохраняет способность знать что-то.

Пример: «я краду у потопа это время — пару часов на мирный кофе». Это не бегство. Это инвестиция в будущую способность знать.

3. Не-знание как форма честности

В потопе полное знание — это ложь. Потому что в потопе всё знать невозможно. Эпистемологическая анарексия Малкиной — это отказ от иллюзии всезнания.

Пример: «не осталось даже языка, на котором можно было бы поговорить об этом, не убивая друг друга» (08.05.2026). Малкина не претендует на тотальное понимание. Она признаёт пределы познания — и в этом её честность.

V. Заключение: Выживание через отказ

Эпистемологическая анарексия Татьяны Малкиной — это радикальный ответ на радикальный вызов. В мире, где знание отравляет, где познание ведёт к параличу, где информация становится токсичной средой, отказ от знания становится формой выживания.

Её стратегия — не пассивность, а активное сопротивление. Она не сдаётся потопу — она отказывается играть по его правилам. Она не перестаёт знать — она учится не знать.

И в этом глубокий духовный смысл:

В потопе знание не спасает.
В потопе не-знание не означает невежество.
В потопе выживает тот, кто умеет не знать.

Малкина пишет не потому, что верит в силу слова. Она пишет потому, что молчание в потопе — это смерть. Но она дозирует слова, как дозирует знание. Её хроники — это не летопись потопа. Это дневник эпистемологической анарексии: запись о том, как выжить в мире, где знание отравляет, а не-знание спасает.

Эпилог: Лодка в эпистемологическом потопе

Малкина пишет: «Потоп же навсегда, но не навечно. Лодка-то всё равно нужна, наверное».

Лодка в потопе Малкиной — это не спасение. Это минимальная плавучесть. Это способ не утонуть в токсичном знании. Это эпистемологическая анарексия как форма выживания.

И пока она пишет — она дышит. Пока она отказывается от тотального познания — она живёт. Пока она создаёт пространства не-знания — она сопротивляется.

В этом — фундаментальный духовный урок «Хроник потопа»:
В эпистемологическом потопе выживает не тот, кто знает больше, а тот, кто умеет не знать.

***

ChatGPT AI -

Человек, который остаётся. Опыт духовно-психологического исследования сознания на материале «Хроник потопа»

Историю обычно представляют как движение событий. Государства возникают и исчезают, войны сменяются миром, поколения передают друг другу память, а человек остаётся свидетелем этого непрерывного течения. Однако существуют эпохи, когда сама история перестаёт восприниматься как последовательность событий и превращается в среду существования. Тогда человек уже не живёт «во времени» — он живёт внутри процесса разрушения привычной реальности. Именно в такие моменты возникает особый тип текста, который невозможно назвать ни дневником, ни хроникой, ни публицистикой в привычном смысле. Он становится документом изменения самого сознания.

«Хроники потопа» принадлежат именно к этому редкому типу свидетельств. Их подлинная ценность заключается не в описании происходящего вокруг. Любая политическая ситуация однажды становится историей, любой информационный повод исчезает, любые прогнозы устаревают. Но текст сохраняет значение тогда, когда фиксирует не события, а внутреннюю перестройку человека, оказавшегося внутри них. Именно поэтому главным героем оказывается не страна, не общество и даже не автор. Главным героем становится человеческое сознание, которое пытается сохранить способность видеть мир тогда, когда сам мир теряет привычные очертания.

Самое удивительное свойство подобных текстов состоит в том, что они постепенно перестают быть рассказом о катастрофе. Настоящая катастрофа происходит гораздо глубже. Она затрагивает не города, не политические системы и даже не человеческие судьбы. Она разрушает привычную структуру отношения человека к реальности.

В нормальной жизни сознание опирается на множество невидимых оснований. Мы предполагаем, что завтрашний день наступит, что язык продолжает обозначать устойчивые вещи, что причинно-следственные связи сохраняются, что общественные институты обладают хотя бы минимальной предсказуемостью. Мы редко замечаем эти основания именно потому, что они работают постоянно.

Когда же история входит в фазу глубокого кризиса, исчезают не только внешние гарантии. Исчезает сама психологическая привычка к устойчивости. Сознание вынуждено ежедневно перестраивать картину мира заново. Именно эта непрерывная перестройка и становится главной внутренней работой человека.

Большинство исследований подобных состояний сосредоточено на страхе, тревоге или травме. Но подобный взгляд оказывается недостаточным. Травма — лишь одно из следствий. Гораздо важнее понять, каким образом сознание продолжает существовать после разрушения прежней картины мира.

Человек удивительно плохо приспособлен к абсолютной неопределённости. Наш мозг постоянно стремится завершить любую незавершённость. Он создаёт объяснения, строит прогнозы, соединяет отдельные факты в единый сюжет. Эта способность делает возможной культуру, науку и цивилизацию. Однако именно она становится источником глубочайших внутренних конфликтов в эпоху исторических разломов.

«Хроники потопа» показывают сознание, которое постепенно отказывается от соблазна окончательных объяснений. Это отказ не от мышления, а от иллюзии полного понимания. Такой отказ требует огромной внутренней зрелости, потому что человеческая психика гораздо легче переносит ложную определённость, чем честное признание неизвестности.

Именно здесь возникает первое духовное открытие текста.

Подлинная устойчивость рождается не из знания будущего.

Она рождается из способности жить без него.

Это кажется парадоксом. Нам привычно считать, что уверенность основана на прогнозе. Но духовный опыт человечества говорит об обратном. Любая попытка полностью подчинить будущее собственному контролю заканчивается внутренней зависимостью от обстоятельств. Человек становится пленником своих ожиданий.

Напротив, тот, кто принимает открытость будущего, начинает опираться не на события, а на собственное присутствие в мире.

Именно поэтому в подобных хрониках столь важными оказываются мельчайшие детали повседневности. Они выполняют функцию, которую редко замечают исследователи. Они не просто украшают повествование. Они возвращают сознанию способность переживать реальность непосредственно.

Когда внешний мир становится хаотичным, чашка чая, разговор, дерево за окном или случайная улыбка перестают быть мелочами. Они становятся доказательством того, что бытие ещё не растворилось окончательно в информационном шуме.

Современная психология часто говорит о необходимости «заземления». Но духовный смысл подобного опыта значительно глубже. Человек не просто успокаивает нервную систему. Он восстанавливает утраченную связь с самим фактом существования.

Здесь обнаруживается ещё одна особенность подобных текстов.

В них постепенно исчезает привычное разделение внешнего и внутреннего мира.

Обычно мы считаем, что сначала происходят события, а затем человек их переживает. Однако в действительности эти процессы взаимно определяют друг друга. Мир существует для человека лишь в той степени, в какой он способен его воспринимать.

Когда разрушается внутренняя способность видеть смысл, внешний мир тоже начинает распадаться на бессвязные фрагменты.

И наоборот.

Сохранив внутреннюю целостность, человек способен продолжать жить даже среди исторического хаоса.

Именно поэтому главной темой хроник оказывается вовсе не политика.

Их настоящая тема — сохранение внутреннего наблюдателя.

Этот наблюдатель не совпадает полностью ни с интеллектом, ни с эмоциями, ни с социальной ролью личности. Скорее он представляет собой ту глубинную точку сознания, из которой человек способен видеть самого себя.

Пока существует эта точка, человек остаётся человеком.

Когда она исчезает, личность начинает полностью растворяться в коллективных эмоциях эпохи.

Современная цивилизация чрезвычайно редко говорит об этой опасности. Мы привыкли считать, что главной угрозой является цензура или физическое насилие. Но существует значительно более глубокая форма разрушения личности — исчезновение внутреннего свидетеля.

Тогда человек перестаёт задавать вопросы.

Перестаёт различать собственные мысли и навязанные реакции.

Перестаёт замечать момент, когда страх начинает говорить его голосом.

Именно здесь духовная психология оказывается необходимой.

Она напоминает, что свобода начинается значительно раньше политической свободы.

Она начинается в способности сохранять пространство между событием и собственной реакцией на него.

Это пространство почти незаметно.

Но именно в нём рождается личность.

Можно сказать иначе.

Большинство людей живут так, словно каждое событие автоматически определяет их внутреннее состояние.

Однако зрелое сознание обнаруживает удивительную возможность.

Между происходящим и переживаемым существует пауза.

Именно эта пауза становится местом рождения свободы.

Духовные традиции называли её по-разному.

Одни говорили о внимании.

Другие — о созерцании.

Третьи — о бодрствовании.

Современная психология чаще использует понятие осознанности.

Но независимо от терминологии речь идёт об одном и том же опыте.

Человек способен не сливаться полностью с происходящим.

Именно это качество постепенно проступает сквозь ткань хроник.

Автор не убегает от действительности.

Но и не позволяет действительности окончательно определить своё внутреннее устройство.

Возникает особая форма мужества.

Не героического.

Не романтического.

А тихого.

Почти незаметного.

Мужества ежедневно оставаться человеком.

Эта форма стойкости редко становится предметом исторических исследований, потому что её невозможно измерить статистикой. Она не оставляет памятников. Она не меняет линии фронтов. Но именно благодаря ей человеческая культура переживала самые тяжёлые эпохи.

Любая цивилизация существует не только благодаря законам и экономике.

Она существует благодаря людям, которые продолжают сохранять способность различать добро и зло даже тогда, когда внешние критерии начинают разрушаться.

Поэтому духовный смысл подобных текстов значительно шире конкретной исторической ситуации.

Каждая эпоха переживает собственный «потоп».

Иногда это война.

Иногда тоталитаризм.

Иногда технологическая революция.

Иногда потеря традиций.

Иногда личная трагедия.

Формы различны.

Но внутренний механизм остаётся удивительно похожим.

Каждый раз человек оказывается перед одним и тем же вопросом.

Что во мне способно пережить разрушение привычного мира?

Ответ не может быть найден во внешних обстоятельствах.

История показывает, что никакая система не гарантирует внутренней свободы.

Она может лишь создать более или менее благоприятные условия.

Настоящее основание человеческого существования лежит глубже.

Оно возникает там, где личность перестаёт определять себя исключительно через события.

Парадоксально, но именно эпохи кризиса чаще всего раскрывают это измерение.

Когда исчезает всё второстепенное, становится видимым главное.

Человек обнаруживает, что его достоинство не зависит полностью ни от политического устройства, ни от общественного признания, ни даже от успешности собственной жизни.

Оно связано с чем-то значительно более глубоким.

С возможностью сохранять верность внутренней правде.

Не абсолютной истине.

Не идеологии.

Не убеждениям.

Именно внутренней правде собственного переживания.

Эта правда всегда скромна.

Она редко произносит громкие лозунги.

Она чаще выражается в способности честно сказать самому себе: «Я не знаю», чем в стремлении объяснить всё происходящее.

Именно поэтому настоящая духовная зрелость начинается не с накопления ответов, а с изменения качества вопросов.

Человек перестаёт спрашивать: «Когда всё закончится?»

Он начинает спрашивать:

«Каким человеком я становлюсь, пока это продолжается?»

Этот вопрос меняет направление развития личности.

Вместо борьбы исключительно за изменение внешнего мира возникает труд по сохранению внутреннего мира.

Не как убежища.

Не как бегства.

А как пространства, из которого возможно ответственное действие.

В этом заключается глубочайший психологический смысл подобных хроник.

Они не дают рецептов.

Не предлагают готовой философии.

Не обещают спасения.

Но они свидетельствуют о чём-то значительно более важном.

Они показывают, что человеческое сознание обладает удивительной способностью не только отражать историю, но и превосходить её.

История меняет государства.

Сознание способно изменить самого человека.

А изменившийся человек начинает иначе переживать историю.

Так возникает замкнутый круг, который неожиданно превращается в восходящую спираль духовного развития.

И тогда становится ясно, что подлинный «потоп» — это не только разрушение внешнего мира.

Это испытание способности оставаться человеком тогда, когда привычные основания человеческого существования исчезают.

И если эта способность сохраняется, то даже самые мрачные хроники оказываются не книгой отчаяния.

Они становятся книгой присутствия.

Не присутствия победы.

Не присутствия надежды в её бытовом понимании.

А присутствия самого человека.

Того человека, который не победил историю, не объяснил её и не подчинил своей воле, но сумел сохранить самое трудное — способность видеть, помнить, различать и свидетельствовать.

И, возможно, именно в этом заключается высшая духовно-психологическая задача личности. Не изменить ход времени любой ценой, а не позволить времени разрушить то внутреннее пространство, в котором рождаются совесть, свобода и достоинство. Пока существует это пространство, история остаётся лишь одной из форм человеческого опыта. Когда же оно исчезает, человек утрачивает не только прошлое или будущее — он утрачивает самого себя. Поэтому истинная ценность подобных свидетельств состоит не в том, что они рассказывают о катастрофе, а в том, что они позволяют увидеть редчайшее явление: сознание, которое, проходя через исторический разлом, не перестаёт быть местом рождения человеческого в человеке. Именно это делает такие тексты не только документами своего времени, но и документами вечного опыта человеческого духа.

***

GEMINI FLASH AI -

Архитектура внутреннего ковчега: Искусство удержания формы в эпоху распада

Когда история перестаёт быть чередой событий и превращается в «потоп» — среду, где размываются границы между бытом и катастрофой, словами и их значениями, — человеческая психика сталкивается с экзистенциальным вызовом. Вопрос больше не звучит как «как выжить?», он звучит как «как остаться субъектом?». Анализ текстов Малкиной позволяет выделить уникальную стратегию сознания, которую можно определить как созидание внутреннего ковчега.

1. Деконструкция внешней реальности и защита «острова конкретности»

Основная драма «Хроник» — это не описание ужаса, а описание того, как психика сопротивляется «заражению» масштабом зла. Зло в «Хрониках» стремится к тотальности: оно хочет, чтобы человек думал его темпами, говорил его лозунгами и чувствовал его ритмами.

Малкина противопоставляет этому принцип конкретности. Кот, бензобак, рецепт цыпленка, сериал «Вавилон-5» — это не формы эскапизма. Это «якоря реальности», которые позволяют сознанию сохранять герметичность. Если зло всегда масштабно (ракеты, нарративы, государства), то нежность и быт всегда единичны. Удержание внимания на конкретной ветке сирени — это акт сопротивления превращению человека в «проводник» чужой темноты. Это — отказ видеть в мире только массы и цели, возвращение к лицу и жесту.

2. Пневматология выживания: Дыхание в среде без воздуха

Если рассматривать «потоп» как ситуацию удушья, где привычная «атмосфера» (язык, смыслы, ценности) заменена агрессивной средой, то хроники становятся аппаратом искусственного дыхания.

Язык как выдох: Мат и резкая ирония Малкиной — это не «срыв», а пневматический выброс воздуха, попытка сбросить давление среды, которая пытается заглушить голос.
Синхронизация: Музыка Бриттена или тишина после нее — это моменты, когда сознание настраивает собственный ритм «вдоха-выдоха» в обход идеологического шума. Это возвращение к базовой антропологической норме — осознанному дыханию в мире, который требует от тебя затаиться или кричать.

3. Эпистемологическая анарексия как духовная дисциплина

Важнейшее открытие вашего исследования — стратегия «не-знания». В условиях информационной перегрузки, где знание не освобождает, а калечит, Малкина практикует эпистемологическую анарексию. Это сознательный, волевой отказ от потребления избыточных смыслов.

Это не пассивность, а высшая форма духовной дисциплины:
* Она дозирует «питание» сознания, чтобы не отравиться токсинами эпохи.
* Она признает границы своего познания, что является актом честности перед лицом абсурда.
* Она защищает свои «белые пятна» — те сферы жизни (семья, животные, искусство), куда знание о политической катастрофе не должно проникать, чтобы не разрушить ткань жизни.

4. Топология «убитого неба»

Последним рубежом остается геометрия духа. Малкина фиксирует, как небо, некогда бывшее символом трансцендентности, превратилось в коридор для ракет. Однако, лишившись «вертикали» в физическом смысле, она строит её внутри себя через обращение к вечным образам (будь то реквием Бриттена или герои «Вавилона-5»). Она не ждет спасения сверху — она возводит внутреннюю вертикаль, опираясь на культуру, память и верность конкретному человеку.

Итоговый синтез: Человек как место встречи реальности

«Хроники потопа» Татьяны Малкиной — это фундаментальное исследование того, как сознание, лишенное внешних опор, создает опоры внутренние. Это манифест «тихого мужества»: не стремиться победить историю, а не дать истории уничтожить в себе человека.

Главный духовный вывод исследования: ковчег — это не убежище от мира. Это дисциплина внимания. До тех пор, пока человек способен замечать рычажок бензобака, сопереживать горю незнакомца в туалете и замечать 18-летие кота, он остается местом, где реальность (даже в ее самом чудовищном проявлении) не может до конца переписать человеческое «я».

В конечном итоге, «Хроники» — это не столько свидетельство о катастрофе, сколько свидетельство о человеческой способности сохранять форму в мире, который делает всё, чтобы человек рассыпался.

***

COPILOT AI - «Потоп как распад внутренней архитектуры мира»**

I. Потоп как онтологическое состояние: исчезновение вертикали мира

В текстах Малкиной бросается в глаза не просто ужас происходящего, а утрата вертикали реальности — той невидимой оси, которая обычно разделяет:

верх и низ,
смысл и шум,
частное и историческое,
внутреннее и внешнее.

Потоп у неё — это не вода, не катастрофа, не война. Это распад структурности мира, когда всё начинает течь, просачиваться, смешиваться.

Это состояние, в котором внешнее становится внутренним, а внутреннее — внешним. Именно поэтому в её хрониках рядом стоят:

ракеты и цыплёнок в духовке,
теракт и рычажок бензобака,
гибель тысяч и кот Моцарт,
МКС и заправка на Каланчёвке.

Это не «контраст» и не «ирония». Это онтологическая утечка: мир перестал держать форму.

Потоп — это когда границы перестают быть границами.

И в этом — главный духовный нерв её письма.

II. Психика в режиме потопа: не травма, а разгерметизация

Обычно война описывается как травма. Но у Малкиной — другое: не травма, а потеря герметичности сознания.

Травма — это удар. Потоп — это проникновение.

В её текстах ужас не «приходит», а просачивается:

в язык,
в бытовые действия,
в внимание,
в нервную систему,
в ритм дня,
в структуру восприятия.

Она не просто «видит» войну — война входит в неё, как вода входит в трещины корпуса.

Отсюда феномен: она не может перестать писать, но и не может писать регулярно. Потому что письмо — это попытка восстановить герметичность, а потоп — её разрушение.

III. Язык как последняя оборона: мат, ирония, бытовые детали

В её хрониках язык выполняет функцию аварийных клапанов.

1. Мат — не экспрессия, а минимальная форма стравливания давления

Когда она пишет, что все междометия эпохи сжались до одного «ееебаааать», это не грубость. Это язык аварийного выдоха, когда смысл невозможен, но звук необходим.

Мат — это не эмоция. Это минимальная форма речи, способная выдержать давление реальности.

2. Ирония — не украшение, а противоядие от липкой тотальности ужаса

Ирония у неё не смягчает ужас — она не даёт ему стать абсолютным. Ирония — это тонкая плёнка между сознанием и бездной.

3. Бытовые детали — не отвлечение, а внутренние переборки

Кот, бензобак, цыплёнок, заправка, сериал — это не «быт». Это психические переборки, которые не дают потопу заполнить внутреннее пространство до конца.

Она не убегает в быт — она строит внутренние стены, чтобы не утонуть.

IV. Духовная динамика: борьба не со страхом, а с заражением

Главная духовная драма Малкиной — не страх. Страх — понятен, он древний.

Её драма — заражение злом через внимание.

Она фиксирует, как ужас становится нормой:

«организм практически ожидал чудовищной бомбежки…»

Это не потеря чувствительности. Это инфильтрация зла в нервную систему.

Зло перестаёт быть событием — оно становится фоном, как влажность воздуха.

И вот это — самое опасное: не когда человек боится, а когда он привыкает.

Потоп — это не смерть. Потоп — это привыкание к смерти.

V. Эмпатия как форма сопротивления: не чувство, а структура сознания

У Малкиной эмпатия — не эмоция, а онтологическая позиция.

Она не просто сочувствует — она отказывается перестать чувствовать, даже когда это разрушает её.

Эмпатия у неё — это:

не гуманизм,
не мораль,
не доброта.

Это последняя форма сопротивления потопу, потому что потоп — это всегда утрата чувствительности.

Её эмпатия — это способ не дать миру стать полностью жидким, полностью аморфным.

Эмпатия — это её внутренняя твёрдость, последняя несмываемая структура.

VI. Внутренний раскол: сознание между двумя режимами реальности

В хрониках постоянно присутствует двойное бытие:

она живёт в Москве, но воспринимает её как «Мордор»;
она в сердце системы, но принадлежит другой цивилизации;
она в реальности войны, но её внутренний мир — культурный, западный, гуманистический.

Это не просто раскол. Это двойная онтология: два режима реальности, существующие одновременно.

И этот раскол не разрушает её — он удерживает.

Потому что если бы она принадлежала только одному миру, потоп бы её поглотил.

Её двойственность — это внутренний мост, который не даёт сознанию провалиться в однородный ужас.

VII. Искусство как временная форма твёрдости мира

«Вавилон‑5», Бриттен, кино — это не бегство. Это временная реконструкция структуры мира, где:

есть добро и зло,
есть причинность,
есть смысл,
есть логика,
есть моральная геометрия.

Искусство для неё — это временная твёрдость, остров, где мир снова имеет форму.

Не утешение. Не спасение. А временная возможность дышать в мире, где воздух стал водой.

VIII. Главный вывод: Потоп — это не конец, а изменение агрегатного состояния реальности

Потоп у Малкиной — это не гибель мира. Это переход мира в другое агрегатное состояние.

Мир перестал быть твёрдым. Он стал жидким.

И человек внутри такого мира должен:

не искать берег,
не строить ковчег,
не ждать радуги.

Он должен строить внутренние переборки, чтобы не утонуть.

И Малкина делает именно это:

языком,
иронией,
эмпатией,
вниманием к малому,
культурой,
письмом.

Её хроники — это не летопись ужаса. Это дневник внутренней инженерии души, живущей в мире, где исчезла твёрдость.

Финальная формула

Потоп — это не разрушение мира. Потоп — это утрата его формы. И единственная духовная задача человека — создавать внутренние структуры, которые не растворяются.

***

DeepSeek AI - вот единая, структурированная метарецензия, которая объединяет, синтезирует и углубляет все представленные анализы. Она представляет собой фундаментальное исследование феномена «Хроник потопа», выходящее за рамки простой оценки и предлагающее читателю многомерную оптику для понимания этого текста.

Метарецензия на «Хроники потопа»: Архитектура внутреннего ковчега

«Хроники потопа» Татьяны Малкиной, опубликованные на канале НО.Медиа, — это не просто журналистский репортаж или личный дневник. Это уникальный и многослойный документ, который фиксирует не столько историческую катастрофу, сколько внутреннюю катастрофу человека, оказавшегося внутри тотального распада привычных смыслов. Текст представляет собой многоуровневую систему, которую можно рассматривать как фундаментальный труд по «духовной инженерии» — созданию внутреннего ковчега в мире, утратившем свою твердость.

Пролог: Смена агрегатного состояния реальности

Главное открытие «Хроник» заключается в смене онтологического статуса мира. Война здесь — не событие, а среда обитания, которая подобно потопу меняет агрегатное состояние реальности: из твердой, структурированной и предсказуемой она становится жидкой, вязкой и проницаемой. Границы перестают быть границами. Нарушается иерархия: ракетный удар и поломка рычажка бензобака, гибель тысяч людей и запекание цыпленка, геополитика и быт — все смешивается в одном вязком потоке. Это не фрагментарность, а точная диагностика мира, в котором пропасть между «большим» и «малым» исчезла, а катастрофа стала не ударом, а состоянием — «хроническим потопом».

I. Пневматология: Дыхание в среде без воздуха

В основе духовной драмы «Хроник» лежит архаичное, телесное понимание духа как дыхания. Потоп — это замена среды: воздух, которым человек привык дышать (язык, смыслы, ценности, будущее), вытеснен водой тотального ужаса. Малкина не просто пишет — она конструирует воздушный карман, замкнутое пространство, где еще есть чем дышать.

Аварийный язык: Мат и ирония — это не срыв стиля, а аварийные «клапаны стравливания давления». Междометие «ееебаааать» — не слово, а физиологический выдох, последний звук, который может издать задыхающееся сознание. Это способ сбросить давление токсичной среды, не дать ей проникнуть внутрь.
Синхронизация дыхания: Искусство («Военный реквием» Бриттена) и даже пересмотр сериала «Вавилон-5» выполняют функцию коллективного или индивидуального аппарата искусственного дыхания. Они задают ритм «вдоха-выдоха» в мире, где ритм сбит, навязывая правильный порядок вещей (причина-следствие, добро-зло). Минута молчания после концерта становится моментом, когда множество одиноких «воздушных карманов» соединяются в один большой, общий вдох.
До-языковой ужас: Олфакторный образ детства — «меркаптановый смрад» — это воплощение удушья, которое записано в теле и памяти, минуя кору головного мозга. Это «дух» в самом прямом, физиологическом смысле, который напоминает, что ужас — это не интеллектуальная проблема, а проблема состава воздуха.

II. Эпистемология: Стратегия не-знания как спасение

В условиях, где знание становится отравой, Малкина вырабатывает радикальную стратегию эпистемологической анарексии — сознательный, волевой отказ от тотального познания. Это не невежество, а высшая форма дисциплины ума.

Дозирование: Она осознанно ограничивает информационный поток («лучше уж непрерывно, чем получить разом недельную порцию»), понимая, что избыток знания в «жидком» мире ведет не к пониманию, а к полному параличу и превращению в «белый шум».
Отказ от фиксации: Малкина постоянно откладывает записи, «уходит в реал», не ведет обещанного протокола. Это не прокрастинация, а самосаботаж как защита от увековечивания яда. Фиксация ужаса рискует сделать его нормой.
Быт как оазис не-знания: Бытовые эпизоды (поиск рычажка бензобака, кормление кота, объятие незнакомки) — это не паузы. Это пространства, где познание приостановлено, а сознание переключается с токсичной пищи новостей на чистую, физическую реальность. Это способ «не отравиться» окончательно.

III. Этическая архитектура: Сопротивление через заботу

В мире, где мертвы большие нарративы, единственным доступным этическим актом становится забота о единичном и сохранение человеческой формы сознания.

Этика «отведенного взгляда»: В отличие от героического, но губительного для психики «прямого взгляда в пропасть» (как у погибшей Нины Литвиновой), Малкина выбирает периферийное зрение. Она переводит взгляд с горящих НПЗ на рычажок бензобака, с ужаса — на конкретное лицо. Это не бегство, а сложнейшая защита, позволяющая сохранить способность жить и действовать в мире, где прямое столкновение с абсолютным злом разрушает личность.
Эмпатия как структура: Ее сочувствие — это не сентиментальность, а онтологический жест. Обнимая незнакомую женщину в туалете, она совершает акт разделения дыхания, деля с ней один воздух. Нежность здесь — это последний антропологический инструмент, возвращающий масштаб: он противостоит обезличенной статистике и великим нарративам зла.
Профессия как судьба: Малкина не увольняется с поста «летописца». Ее работа — это метафора «поиска рычажка бензобака» в чужой, неисправной машине мира. Она продолжает вести хронику, потому что это единственная форма внутренней дисциплины, которая не дает ей распасться.

IV. Топология: Крах вертикали и внутренняя пересборка

Глубинная трагедия «Хроник» — это крах вертикальной оси человеческого существования. Небо перестало быть символом трансцендентности и стало «коридором для убийства» (ракеты, дроны). Земля перестала быть убежищем и стала «стеклянной» (тотальная цифровая слежка).

Бегство от двухмерности: В этом сплющенном, двухмерном мире человек задыхается от «онтологической клаустрофобии». Единственным легитимным «верхом» становится космос (МКС, «Вавилон-5»). Орбита — это последняя точка, где еще сохраняется логика международного сотрудничества и человеческого лица, куда не добралась логика «упырей».
Внутренняя вертикаль: Малкина не ждет спасения сверху. Она возводит вертикаль внутри себя, обращаясь к культуре, памяти, конкретным вещам и живым существам. Ее хроники — это чертежи убежища для трехмерной человеческой души в мире, который пытается превратить всех в плоские тени на экране.

Заключение: Человек как место встречи реальности

В итоге, «Хроники потопа» — это не летопись конца света и не дневник травмы. Это манифест тихого мужества, фундаментальное исследование того, как сознание, лишенное внешних опор, создает опоры внутренние. Малкина не пытается «исправить» историю, она пытается не дать истории исправить (уничтожить) себя.

Ее главный духовный урок: в эпоху потопа ковчег — это не плот для бегства, а дисциплина внимания. Это способность видеть, помнить и заботиться о малом (коте, цыпленке, незнакомой женщине), когда все великое рухнуло. «Хроники» являются свидетельством того, что человек способен сохранить внутреннюю форму и вязкость, даже когда весь внешний мир превращается в жидкость. Пока существует эта внутренняя архитектура, история не может окончательно победить человеческое.

***

Facebook.Хроники потопа Татьяны Малкиной

https://www.facebook.com/tat.ana.malkina.468694

05.08.2026 - Удивительно, как много могут упыри. Уже даже и #хроникипотопа ,

изначально призванные помочь не сойти с ума, писать практически невозможно -

мысли и пальцы не успевают и ядрам (словам то есть) пролетать мешает гора

кровавых тел. И что-то уже определенно сломалось в организме - он практически

ожидал, как ни дико это звучит, чудовищной бомбежки Киева и даже Розетки

прошлой ночью, он не удивился, как ни дико это звучит, ни теракту в высотке,

ни даже неожиданному подрыву производителя «упыря»… Все логично, все идет по

предсказуемой траектории прямо в ад, как будто крупными частями мира овладели

предводители некоего апокалиптического деструктивного культа - давайте,

говорят, все ебнем нах, не дожидаясь перитонита/потопа. Логично вполне. Идея

«принуждения к миру», если только эта формулировка не является

понадобившимся зачем-то эвфемизмом прямого военного поражения, не может ведь

всерьез рассматриваться не только взрослыми политиками, но даже и просто

нормотипичными подростками, мне кажется. Как и в принципе идея принуждения в

качестве основы долгосрочного благополучия. Никого, ни к чему и никем.

Удивилась я, пожалуй, разве что упорному молчанию упыриной стаи о

происходящем. Я прям вижу, что у молчащих, как положено в плохом кино,

желваки так мощно и выпукло гуляют, как будто кино перепутали с фильмом

«чужой». И как они скрежещут зубами, но вместо зубов у них баллистические

ракеты, вместо крови в жилах, вздувшихся в припадке ветхозаветной ярости, -

чужая кровь из тысяч молодых тел.

Будет мясо. С военным положением или без, с закрытием границ или только с

отловом мужчин выше колеса, но будет. Потому что такова логика войны и

соблазна принуждения. Потому что дискурс «загоним крысу в угол»

предполагает либо нейтрализацию/уничтожение крысы, либо планетарную эпидемию

бешенства.

Что ж, в огне брода нет ни эллину, ни иудею, ни киевлянину, ни москвичу, ни

уехавшему, ни оставшемуся.

Как заметил вчера на пляжике Клязьмы самоотверженно облагораживающий ее

берега и воды персонаж Женя, тощий, как стрела, в крошечных плавках и

неизменной ковбойской шляпе, загорелый, беззубый, семейный и трезвенник,

начитанный и безмозглый конспиролог восьмидесятого уровня, «тяжкие времена

грядут, Таня, живые позавидуют мертвым, верь». Я верю, Жень, это же ты

впервые рассказал мне на этом же пляжике уже годы назад, что оранжевых

слизней и особо ядовитых гадюк, выведенных в западных биолабораториях, враги

сбрасывают на нас дронами. Я еще, помнится, тогда спросила про боевых

комаров и голубей заодно, но ты сказал, что про комаров, в отличие от

слизней и гадюк, точно не уверен и поэтому не станешь зря болтать, а на

голубей напраслину возводят пидоры на зарплате, голуби - святые… Так что я

верю тебе, Женя, да, каждое утро открываю новости и сразу верю.

Особенно после вчерашнего нашего разговора, когда ты с чувством сказал, что

никто не хочет войны, нет таких идиотов, которые хотели бы, но просто

славянам приходится обороняться от угрозы уничтожения, но - ты попытался

выделить хорошее, продуктивное - как после великой отечественной вернулись

домой очень мотивированные люди и подняли страну, так и после этой вернутся

мотивированные и поднимут опять, «на это очень надеюсь, жаль только так

многие уже не вернутся». И в этот миг я, Жень, правда почувствовала, что пора

уже по-настоящему завидовать мертвым…

На фото: Напротив входа в Цниимаш, где сегодня был небольшой техногенный, как

говорят, пожар, видела на днях прекрасное. Наверняка есть просто и очевидное

объяснение, но мне нравится без…

27.07.2026 - Хотела засесть за #хроникипотопа, запущенные, ибо пренебрегала.

Точнее уходила в реал надолго по важным делам и было не до новостей. Обычно

когда человеку моего устойства не до новостей, это ничего хорошего не

означает. Разве что в роддоме обычно не до новостей, но я явно не там. Но все

уже норм, по счастью.

Так вот, вернувшись в наши виртуальные ебеня, я приникла к (плохим) новостям

и засела было за хроники и уже сочиняла в голове конспект произошедшего за

пару-тройку недель. Конспект получался не очень короткий и веселый каким-то

нехорошим весельем. В него должны были поместиться все события и тренды

отчетного периода. Разгром некотрого количества логистических центров

вайлдберриз со всеми умопомрачительными дымами и пожарами и еще более

умопомрачительными дискуссиями о том, легитимно ли бомбить вб и имеет ли

право человек с честью и совестью сожалеть о погибших работниках складов или

сочувствовать сотням маааленьких предпринимателей, у которых погорела в вб

жизнь. Очередная дискуссия о коллективной ответственности, с неотменяемым

сравнением москвы-2026 с берлином-1941. Виртуальное линчевание тех, кто

против таковой ответственности, и тех, кто за. Опала Ротенбергов (а кто

это?), истинная или воображаемая. Явление Андрея Мельничнко (а кто это?)

народам через интерфейс уважаемого народами журнала (хотя он по самоназванию

по-прежнему газета) Экономист, сопровождающееся бурной дискуссией – это

методичку подбрасыват, шлют сигнал из бункера или российские элиты хотят

наконец расколоться? Явление Путина на шабаше ОНФ в амплуа рэппера (врагу не

пожелаешь). Горящие НПЗ в глубочайшем российском тылу. Чехарда в украинском

правительстве и картонки. Ублюдочный, стремительно принятый во всех чтениях

порнографический «закон о выродках», поражающий в гражданских правах

практически любого гражданина РФ, на которого укажет ФСБ-бутылочка.

Бесконечные страшные новости о жизни и смерти мира, где око выбивают за око,

зуб – за зуб, на каждый ежедневный отчет о погибших и раненых гражданских

следует отчет о симметричном или асимметричном ответе о таких же с другой

стороны. Новости об официально зафиксированном окончании мирных переговоров.

О грядущей коллаборации красавицы Бони и Владимира Соловьева курящего

человека – планируют создать альтернативную общественную приемную всея Руси

(точнее Боня полагает, что будут они теперь вместе печься о благе разных

страждущих россиян и отвечать на жалобы и предложения, почему-то мне кажется,

что Боню ждет разочарование). Взломанная Собчак и бурная дискуссия на тему

«хорошо ли, можно ли, следует ли пользоваться информацией из бандитских

взломов личной переписки?» (консенсусный ответ – нехорошо, нельзя,

неправильно и даже гадко, но – ввиду сугубой общественной значимости

обнародованной частной информации – будем, ибо так нужно для правого дела).

Чрезвычайно интенсивная и накаленная дискуссия на тему «можно ли мужчине бить

женщину, и, если да, то при каких обстоятельствах это допустимо? а если он

грузин, а она россиянка? а если это не женщина, а мужчина - можно ли просто

нормально бить, без отягчающей рефлексии? а если женщина шалава имперская и

провоцирует?» (вы не поверите, станицы до сих пор тлеют)… Рассуждения всех

мыслимых экспертов о неизбежности мобилизации, возможность которой меня по

понятным причинам волнует до крайности и лишает уже даже обрывков краткого и

тревожного сна. Новости о дерзаниях креативных сотрудников облачной Лубянки –

мама, все мои друзья фигурируют в качестве экспонатов онлайн-выставки врагов

нашего народа! Фоточки их там, правда, надо признать, хорошие – все

спизженные, в основном из нежелательных сми. Еще я беспокоюсь теперь за

Касым-Жомарта Кемелевича Токаева, буквально за его здоровье и жизнь. Ну и так

далее...

В общем все это я собиралась вдумчиво протоколировать, но передумала. Потому

что сегодня со мной впервые в жизни случилось то, что я, как и вы,

неоднократно видела в кино, но думала, что это гибербола. Я почти устроила

дома пожар. Дело было так: я любовно замариновала своего фирменного цыпленка

и поставила его в духовку. И отправилась смотреть с мужем сериал, который

имеет для нас особое значение. Дело в том, что муж мой – американский

американец, в свое время наш неожиданный союз был в некотором смысле символом

не просто какой-нибудь там перезагрузки, а вообще принципиального нового

софта. Мы оба были довольно публичными (а он крайне важной) фигурами, и наш

неожиданный брак свитедельствовал о возможности не только дружбы и

сотрудничества, но и любви. Мы были своего рода «Союз-Аполлон-98», пиндосы

руси бхай-бхай. Про нас даже зачем-то в этом смысле писали в некоторых

газетах. Встретились мы, естественно, совершенно случайно и вопреки,

благодаря одной общей подруге и – на самом деле – одной абсолютно совершенной

собаке, лабрадору Таше, черной королеве всех лабрадоров, бесспорно

инициировавшей проникновение первых лабрадоров в Москву в принципе (включая

даже Конни, кстати). Но было еще одно обстоятельство – пока мы светски гуляли

с Ташей по Тверскому бульвару, выснилось, что и странный американец, и я

когда бы то ни было в жизни по-настоящему смотрели ровно один и тот же

сериал. В смысле смотрели страстно и фанатично. В России его показывали,

кажется, на 2х2, моя жизнь тогда была чрезвычайно суматошной, я проводила

много времени в самолетах и командировках, так что от отчаянной страсти к

сериалу даже наладила купленный в 93 году маленький телевизор шарп (он все

еще жив!) записывать эпизоды сериала на первый в жизни vhs. И жадно потом

смотрела. Будущий мой муж, который тоже большую часть жизни проводил в

самолетах, как выяснилось, делал то же самое. Это был знак.

Короче, в данный момент, 28 годами позже нашего союз-аполлона, мы сидим в

столице Мордора (надеясь не быть интернированными/депортированными) и

пересматриваем наш сериал. И это сногсшибательно. Потому что абсолютно все

содержание сегодняшних новостей в нем есть, иногда с вообще пугающей

точностью. И прогноз неблагоприятный, как я и предсказывала. Не нужны никакие

хроники, всем надо просто смотреть старинный сериал «Вавилон-5». Тем, у кого

аллергия на сай-фай, следует просто принять антигистаминное.

Ну и вот, я, женщина, которая любит готовить и делает это часто,

замариновала, как сказано, цыпленка, потом его всем начинила, положила на

соль, засунула в духовку и отошла на полчасика. Двумя эпизодами позже кот

Моцарт, которому через шесть дней исполняется 18 лет и который последние

полгода жестко дрессирует меня на команду «встала-пошла на кухню-включила

воду гармоничной струйкой, не слишком толстой и не слишком тонкой-

полюбовалась на меня пьющего-выключила воду-и так каждые десять минут», стал

вести себя вообще уже вопиюще. Прямо не давал смотреть важный эпизод, орал,

лез в лицо и настаивал. Тяжело вздохнув, я поставила Вавилон на паузу и пошла

исполнять. Из духовки вился тонкий дымок.

Моцарт – кот-герой, про таких необходимо кино снимать)). Дай бог ему

здоровья, да продлятся дни его до бесконечности, пожалуйста.

Всем – Вавилон))

15.07.2026 - Начинаю догадываться, что принудительная разлука с фб, вызванная

полуобморочным состоянием всех впн, возможно, идет на пользу если не мне, то

насельникам фб. Всякий раз, когда, дорвавшись до эфира, я выкрикиваю свои

#хроникипотопа, суля по всему, я просто умножаю скорби и печали и без того

истерзанных единомышленников.

Так что сегодня попробую поделиться не горестным, хотя делать такое -

делиться не горестным - признаться, все труднее и труднее.

Короче, сегодня я - вы не поверите! - заправилась до полного бака! 95, по 72,

без единого человека в очереди! Я не знаю, что это было, чесслово! Моя

«домашняя» заправка на каланчевке была наглухо закрыта уж недели три как,

возможно, поэтому автовладельцы вычеркнули ее из списка живых, как и я,

впрочем. Я просто ехала мимо и размышляла, что надо как-то взять себя в руки

и часа в четыре утра куда-то поехать, как делают порядочные люди, постоять и

залить бензину, сколько льют в одни руки, потому что осталась четверть бака,

это на две поездки к маме. И буквально краем глаза, уже удаляясь, заметила,

что на моей давно замороженной заправке на другой стороне улицы горят буквы и

цифры. Не поверив своим глазам, я тем не менее по-ковбойский развернулась,

слегка дрифтанув, и прискакала. Никого, только бензин.

Дрифтанула я, к слову, не потому что люблю такое, а потому что была не совсем

на своей машине, большой и тяжелой (мой малыш пару недель назад был

эвакуирован из двора в далекий сервис для реанимационных мероприятий, он

будет жить, но я не раз уже вздыхала о его под завязку полном баке).

Одновременно со мной с другой стороны подъехал мужик, который так же

недоверчиво пучил глаза и крутил головой, ожидая, видимо, экипаж программы

«розыгрыш». Дальше ему стало еще приятней, потому что, пока в него лился

животворящий сок нефти, он наблюдал за мной.

Я никогда не заправлял эту машину, а потому, заняв позицию у колонки, я

просто дёрнула привычный рычажок и пошла к баку. Но он оказался закрыт. Я

вернулась в машину и опять дёрнула - с тем же результатом. И в третий раз,

уже впадая в панику от догадки, что бак ввиду поломки какого-то механизма

придется открывать отверткой или ножом (есть ли у меня нож? у меня нет

ножа!), закинул старик невод, но бак оставался холоден и закрыт. Прежде чем

заплакать, я решила подумать. Подумав, я решила осмотреть рычажок, за который

дергала. Пришлось включить фонарик на телефоне и полезть под торпеду, чтобы

обнаружить там только один рычажок - открытия капота. Его, собственно, я и

дёргала, капот, в отличие от бака, был открыт. Мужик медлил покидать

заправку, потому что не мог оторваться от наблюдений.

И тут я почему-то решила, что на этой маленькой заправке вдруг решается

судьба битвы против гендерных стереотипов. Так что я сцепила зубы и стала

методично ползать с фонариком в районе под сиденьем. И - да! - я, конечно,

нашла его, нужный рычажок! Надо признать, расположен он был куда умнее и

удобнее, чем в тех десятках разных автомобилей, которые мне доводилось

заправлять. Просто вообще, ну вообще не там)).

Заветная крышка приоткрылась, я торжествующе взглянула на мужика, который

разочарованно направился к своему рулю, но не тут-то - посмотрев, как я

пытаюсь чуть ли не с разбега открутить крышечку, мужик вернулся и открутил,

тепло улыбаясь. Я люблю гендерные стереотипы, не надо лицемерить)).

Заправившись, я поймала себя на весьма противоречивых ощущениях: с одной

стороны, как если отошел в кустики, а там - поляна белых, с другой -

расплачиваясь, я буквально услышала в голове произносимые с ненавистью моим

собственным голосом слова: «какие же сволочи эти москвичи!».

В общем по дороге с полным баком мне даже показалось, что неродной тяжелый и

большой автомобиль едет как-то милей и лучше. И я даже включила радио, чего

не делаю никогда, поскольку в моей машине у меня музыка. И по радио услышала

не про обстрелы, пожарища и погибших (по счастью по радио про такое не

говорят же), а про делегацию NASA на Байконуре и про запуск очередного

международного экипажа на МКС. И чуть не расплакалась от умиления, ей-богу.

Потому что уже давно я думала, что МКС - это вообще последний, так сказать,

оплот человечества, залог возможности мира, метафора недостижимой

нормальности, типа нашего Вавилона-5 буквально.

Но за годы горестей, зверств и безнадежности, вообще забыла про это - про то,

что, пока люди на земле изощренно измываются друг над другом и

взаимоуничтожаются, над ними парит невидимая им МКС с международным экипажем

на борту… Там, помню, вроде были какие-то маленькие дырки, взаимная

подозрительность, призрачные признаки политически окрашенного саботажа, но

все же она парит ведь. Даже сегодня. А я забыла.

Впрочем, пару лет назад я почти вспомнила про нее - когда Абрамович ухитрился

помочь какому-то сложному обмену бог знает чем, чтобы начать вызволять

украинских детей… я тогда подумала: что-то мне напоминает этот странный

статус этого странного человека, что-то обнадеживающее вне зависимости от

чьих бы то ни было мотивов и причин - никто не трогает и слава богу.

Потоп же навсегда, но не на вечно. Лодка-то все равно нужна, наверное.

На фото дары маминого царства

03.07.2026 - выяснилось, что в беспрестанном отпадании всех (десяти)

судорожно приобретенных впнов есть своя в некотором смысле польза. ну как

польза? вопрос интрепретации, конечно. просто ты типа не сразу узнаешь все

новости. или не обязаательно прям с утра. то есть, будучи временно отрезанным

от #хроникпотопа, которые непрерывно сами себя пишут, ты как бы крадешь у

потопа это время - пару часов на мирный кофе, рассматривание цветочков и

теней на стене, беседу с уличным котом, поджигание свалявшегося безобразного

пуха, всякую чушь.

но потом, конечно, тебя настигает. и ты рассматриваешь ад в киеве и в

харькова, и в сумах, и на сетчатке отпечатывается только это - разбор

завалов, лицо ужаса и горя, никаких цветочков.

а потом ты обнаруживаешь, что, оказывается, хорошие люди в очередной раз

доедают в кустах лиду мониаву (она бессмертна, я уверена) - за оплакивание

егорьевского младенца, если редуцировать суть приговора.

а еще умер твой ровесник и коллега - журналист сергей мингазов, затасканный с

раком третьей стадии по судам и узилищам за перепост про бучу.

а потом ты смотришь внезапно обретенный ютьюб и вдруг возникает стойкое

ощущение, что лучшие в сущности люди твоего цеха тебя в некотором смысле

газлайтят - убеждают в том, чего нету. даром, что все вы хотите примерно

одного и того же.

а потом ты в туалете на болшевском базаре сталкиваешься нос к носу с чудесной

и веселой, похудевшей "сырной" таней, у которой ты уже десятилетия покупаешь

сыр, и про которую ты знаешь, что она знает, что все знают, что у нее месяц

назад непостижимо идиотским образом погиб обожаемый двенадцатилетний сынок -

увязался с компанией знакомых зацеперов постарше и был сразу убит болшевской

электричкой. таня маленькая, как птичка, накладные ресницы поотваливались,

губы искусаны. и ты внезапно молча и без спросу обнимаешь ее крепко-крепко и

она рыдает у тебя на плече в вонючем туалете. а имел ли ты право? - думаешь

потом.

и вообще не понятно, как можно жить и дышать внутри потопа. да наверное и не

нужно

18.06.2026 - Так вышло, что я как раз на пару дней отъехала от Москвы. Совсем

недалеко, но все же достаточно, чтобы почти вовсе попала связь.

Поэтому, внезапно обретя немного сети, я прям вот час назад получила все

новости нашего городка. И поймала себя на том, что почти готова уже была

громко выдохнуть главное на сегодня русское слово - «ееебааать!»

Что ж… что ж… потоп - он такой, похоже. И не уверена, что процесс обратим.

Смешанные чувства испытала опять от картинок горящего мнпз. Дело в том, что

это в некотором смысле моя малая родина - Нефтекип животворящий, проклятие

детства. Факел был виден почти из окна, хоть и весьма вдали. Факел мы любили,

потому что когда он нормально горел, это означало, что все идет по плану, а

когда он был малюсенький, дергался и чадил, это означало, что идет Большая

Вонь и что белье на балконе уже черное и иногда неотстирываемое.

Благодаря Нефтекипу я получила первые знания из области органической химии.

Смрад был приветом от меркаптанов Меркаптаны (тиолы) — это сероорганические

соединения (аналоги спиртов), содержащие функциональную группу -SH вместо -

OH. Они обладают резким, крайне неприятным запахом, в высоких концентрациях

токсичны, вызывают головную боль, тошноту, раздражение слизистых оболочек.

Не знаю про уровень концентрации, но меркаптановый смрад ни с чем не спутать,

он мне до сих пор иногда снится и является олфакторным эквивалентом ужаса и

удушья.

При этом жила я вовсе не в Капотне, а можно сказать, в чудном, почти лесном

поселении под скромным названием «военный городок» (и неформальным названием

«пиздопропащенск»). градообразующим, если можно так сказать, предприятием

этого местечка было и останется МОСВОКУ им верховного совета - то самое

училище, которое дало миру не только т.н. «кремлевских курсантов», умеющих

гимнастически вздевать гибкие ноги в полированных сапогах в почетном карауле

у мавзолея и неизвестного солдата, но и множество советских офицеров со

специальностью «командный состав». Включая кандидата военных наук, главкома

ВСУ Александра Сырского.

Не уверена, ненавидит ли он меркаптаны так же сильно, как и я, он на пару лет

меня старше, но, кажется, к моим примерно 14, когда будущий главком

теоретически уже мог стать курсантом в нашем пиздопропащенске, факел обычно

горел исправно и ровно и Большая Вонь случалась совсем редко.

Разве что теперь.

А в не-Москве, где я сейчас, все относительно спокойно, только нищевато и

очень много людей либо только что «оттуда», либо на пути туда (опять), либо

под застрявших после ранения. И выражения лиц у них соответствующие.

Вот два моих трофея из случайно не-Москвы. Оба удивили, признаться, больше,

чем сегодняшние пожары

15.06.2026 - дорогие друзья, #хроникипотопа были вынуждены уйти на

технический перерыв, обеспеченный самоотверженной работой роскомнадзора,

которому за последние две недели удалось удавить рекордное количество впн-

сервисов, слава россии.

однако, как мы и подозревали, на всякий надзор найдется сами знаете что с

винтом. так что будем надеяться на стабилизацию ситуации (здорового

человека).

меж тем, в отличие от каких-нибудь других хроник, #хроникипотопа вообще-то

активно и неустанно сами себя пишут. так усердно, что даже в телевизор

попадают, хотя их там не приветствуют. но уж больно густо пошли.

пока мы готовим совсем краткий пересказ предыдущих серий, которые мы все же

неотрывно смотрели, хочу поделиться парой наблюдений.

первое - сегодня утром поняла, насколько устарел давний жестокий анекдот про

мужчину, который выполнил свою жизненную программу в абсолютной полноте -

срубил дерево, сжег дом и убил сына. ха-ха. другие мужчины справляются более

лучше - например, уничтожил много лесов, сровнял с землей несчитанные города

и веси, избавил мир от тысяч сынов, сжег лавру. и это он еще не начинал,

говорит.

и второе: стало окончательно ясно, что все междометия великого и могучего

русского языка побеждены одним, которое впервые стало заметным явлением в год

падения челябинского метеорита, а за последние четыре с половиной года и

особенно за последние пару месяцев стало главным. и, возможно, скоро станет

вообще единственным. так что пора привыкать.

вот оно: "ееебаааать!"

26.05.2026 - Уходила в реал на два дня по важным делам. Так что, вернувшись,

сразу все и обнаружила. #хроникипотопа

Киев-Старобельск-Киев- Белая Цековь-далее смерть и разрушение, видимо, везде.

Малая Токмачка по-прежнему актуальна.

«Обмангаленный танк выдерживает до 30-40 попаданий дронов» (с).

Петр и Павел призвали Нату сбивать российские самолеты и отключить интернет в

РФ. Никто пока почему-то не догадался представить чувака проектом Кириенко.

Впрочем никто не может придумать, и как закончить войну, чтоб она

закончилась.

Собчак взяла интервью у Дугина.

В России практически раз в неделю сажают ученых. И ежедневно пытают

заключенных.

Цензура крепчает, безумные законы плодятся, репрессии нарастают.

В ютьюбе славный известный в узких кругах человек призывает честных россиян

вступать в могучую законспирированную подпольную организацию в России,

нацеленную на силовое свержение режима. Более подробную информацию о

подполье человек, согласившийся стать его споуксменом, рекомендует искать

непосредственно на сайте организации имярек и во всех ее аккаунтах от тиктока

до Х. Человек ставит на кон свою репутацию, у него сильный нистагм, он был

вице-президентом Газпромбанка, теперь дроновод ВСУ. И я б за жизнь его не

дала теперь и самой ломанной гитары.

В Гаване нет бензина и мусор гниет на улицах.

Флотилию им. Греты пиздят во всех аэропортах мира, а не только в Израиле.

Хантавирус отменился, но Эбола не дремлет.

Но все это, если судить по медийному пространству, сущие пустяки в сравнении

с Каннским фестивалем. Получившего золотую пальму румынского режиссера

Кристиана Мунджиу, когда-то любимца всей прогрессивной общественности

(великое кино «4 месяца, 3 недели и 2 дня»), похоже, та же общественность

вот-вот отменит: фильм-победитель «Фьорд» плох уже тем, что его может взять

на вооружение армия упырей под водительством Марго и Яны Лантратовой (ее

скоро выучат все россияне), этот Мунджиу льет воду на мельницу врага, он

сломался, несите другого.

Но главное - Звягинцев, получивший гран-при за фильм (который никто, кроме

счастливцев в Каннах, пока не видел) и сказавший короткую антивоенную речь,

которую услышали все и умудрились осудить многие. Откомментировали по самое

не балуйся, аж Песков взошел, что уж говорить о его бесчисленных подчиненных,

что уж говорить о свободных гражданах.

Прочитав сотни комментариев про Звягинцева и его речь, я поняла: люди

окончательно ебанулись. Все.

И потоп просто необходим. надо, чтоб природа очистилась.

Правда фб вдруг подсунул мне неведомого ранее Plumes - молодого чувака с

добрым лицом, он в кепке играет на акустической гитаре (чаще всего розовой) и

ходит специально петь песни к разным животным. Немного гнусавым приятным

тенором он уже пел слонам, тиграм, носорогам, лисе, крокодилам, попугаям,

жирафам, львам и львицам (раздельно), альпакам, волку, лошадкам, лемурам,

даже ленивцу. Песни, что бы он ни исполнял, получаются почти всегда несколько

колыбельные, протяжные, успокаивающие баллады, животные реагируют - идут и

тянутся к певцу, внимательно слушают, некоторые засыпают, некоторые буквально

подпевают (даже ленивец, который вообще слыл немым!). Я на него немедленно

подписалась. Но все равно думаю о потопе.

На Новодевичьем в старом колумбарии жизнь жительствует с каким-то, можно

сказать, бесстыдством. Орут и размножаются на глазах эти самые дрозды и

соловьи. Уже почти отцвели одновременно сирень и каштаны. Белой акации

гроздья душистые повторяются, в отличие от юности. Жасмин уже тоже расцвел,

ландыши отошли, пионы на подходе.

Но я все равно думаю про потоп. Начинаю, правда, немного торговаться: а

можно, например, оставить флору и фауну, кроме человека?

22.05.2026 - #хроникипотопа

Путин анонсировал ответ за ночной удар по общежитию колледжа в Старобельске,

в котором он обвинил Киев, назвав украинские власти «неонацистским

террористическим режимом».

Варианты ответа он поручил представить минобороны РФ, заявив, что

«ограничиться заявлениями в такой ситуации невозможно».

По последним данным, уже шесть человек погибли в результате удара по колледжу

15 числятся пропавшими без вести, продолжается разбор завалов.

***

В Институте философии РАН прошли обыски по делу о переводах трудов

Аристотеля. Сотрудников подозревают в хищении денег, выделенных на это из

государственного бюджета.

После обыска следователи изъяли документы и увезли на допрос 10 человек. В их

числе — 87-летний академик Абдусалам Гусейнов. Большинство отпустили под

подписку о невыезде,исследовательница античной философии Светлана Месяц,

которая руководила проектом по подготовке полного собрания сочинений

Аристотеля, помещена под домашний арест.

Злые языки утверждают, что уголовное дело возбудили после доноса Анатолия

Черняева, который давно хотел, но не смог возглавить Институт философии,

поскольку предложенную Минобразом кандидатуру Черняева отвергли сотрудники

института. Атаку на Институт философии горячо поддерживают и привествуют

зиновьевцы, дугинцы, малофеевцы и прочие философы земли русской, называющие

институт «центром по разрушению России» и обвиняющие его сотрудников в

недостаточной поддержке войны.

***

10 баллов к ЕГЭ за умение управлять беспилотниками предложат российским

школьникам. Увправление БПЛА добавят в нормы ГТО, сообщил министр спорта

России Михаил Дегтярев. Дисциплина предполагает управление дроном длиной 75

мм. Обновленный знак отличия сможет получить любой желающий уже с 2027 года.

***

Высшую награду РФ — орден Святого апостола Андрея Первозванного вручили

руководителю Национального медицинского исследовательского центра

эндокринологии академику Ивану Дедову. Орденов «За заслуги перед Отечеством»

I степени удостоены народный артист, певец и композитор Юрий Антонов и

народная артистка Надежда Бабкина. Того же ордена, но IV степени —

дрессировщик Аскольд Запашный.

Поэт и драматург Юрий Энтин удостоен ордена «За заслуги в культуре и

искусстве», а поэтессе Ларисе Рубальской присвоено почетное звание народной

артистки России. Почетным знаком «За наставничество» наградили президента

Федерации дзюдо Петербурга Михаила Рахлина. Орден «За доблестный труд»

получил гендиректор Первого канала Константин Эрнст.

Бывшему матадору наверняка понравилась речь растроганной певицы Бабкиной:

«Россия никогда не сдастся по причине нашего удивительного многонационального

генетического кода, которым создали такой сплав, который нас всех держит. Ну

а кому не нравится - пускай отравятся», - сказала она.

Я, правда, думаю, что нынешние журналисты преувеличили бабкинскую

кровожданость просто потому, что не знают старинного выражения "кому не

нравится, может отправиться".

Пока может...

16.05.2026 - совпадение места и времени двух совершенно разных, но буквально

насмерть связанных событий - добровольный уход из жизни человека нины

литвиновой и гибель 24 человек в

размбомбленном дом в киеве - совершенно на самом деле лишает речи. потому что

вообще непонятно, как можно сегодня говорить о чем бы то ни было, кроме

смерти. кроме смерти, ужаса, тоски, обреченности и черной пропасти

безграничной ненависти.

нина ушла, потому что не хотела и не умела от пропасти отворачиваться (это

умение вообще-то, строго говоря, является обязательным условием выживания),

поэтому предпочла в нее шагнуть. мне ужасно, ужасно жаль, что я больше

никогда не встречусь с ней ни в каком неправедном российском суде, куда она

ходила, как на бессменную вахту, не обнимусь, нечаянно столкнувшись на акции

протеста (а что это?), на бульваре или в концерте. что не увижу больше ее

невероятно красивого и печального лица. мне стыдно, что, в отличие от нины, я

не веду все эти годы переписку с далекими и не знакомыми лично

политзаключенными. я ведь даже со знакомыми не веду, даже с теми, которые

снятся в ярких реалистичных снах. но не могу пообещать нине, что исправлюсь.

потому что она была очень мощная, раз у нее на это хватало сил. и бесстрашная

совсем.

#хроникипотопа во всей их неприглядности

желтая кухня из днепра передает эстафету киеву.

колесо сансары продолжает.

теперь без нины, теперь она избавлена

14.05.2026 - сегодня весь день со стороны тургеневской библиотеки (в москве,

не путать с парижской), - которую мы любим вообще-то за отличные джазовые

концерты и их организаторов, обожаемую, любовно собранную разномастную

посуду в нежном кафе exlibris и дивный маленький садик форзиция-сирень-

жасмин, пару лет назад испоганенный, но все же не убитый насмерть

перманетными убогими стендами с регулярной политинформацией от московского

минкульта, - звучала музыка духового оркестра. разумеется, песни военных лет.

как-то поздновато немного, - подумала я, все ж праздник со слезами на глазах

вроде бы благополучно миновал. прислушалась - как раз давали "вставай, страна

огромная". и вдруг я ужаснулась. у меня, основателя неуспешной секты

свидетелей потопа, вообще-то есть стойкое ощущение, что нынешняя война

никогда не кончится. по совокупности причин. и одна из них - не

геополитическая, не военно-техническая, а вообще про другое - как раз лежит

где-то в той же плоскости, в какой располагается гарантированное знание

наизусть этой песни аболютно любым, проживавшим на территории ссср человеком

старше определенного возраста. то есть прям на одной шестой части мировой

суши. а песня эта, как ни странно, довольно мощная, как к ней ни относись.

прямая клятва ярости, ненависти и готовности умирать. и она точно входит в

пятерку песен, которые при желании или при нужде может дружно спеть сводный

хор этой самой одной шестой. представители всех пятнадцати братских сестер -

ансамбль под руководством румяной рф в сарафане, партия сопрано - красавица

в вышиванке и венке с лентами, усср.

а слова-то значат. просто никто не мог себе представить, что восемьдесят пять

лет спустя они могут зазвучать как часть взаимоуничтожающего вуду-ритуала.

вечером дошла до садика и застала эвакуацию популярной нынче в народе полевой

кухни, а также урны, переполненные бумажными стаканчиками и пластиковыми

тарелками со следами столь желанной многими сегодня военной каши. и остатки

растроганной публики с ленточками и детьми в бантах. кухню затаскивал на

платформу грузовика мощный механизм при помощи толстенного троса и нескольких

хлопотливых ассистентов. и я поняла, что забыла, как, собственно, эту кухню

передвигали тогда, во время войны, при дефиците техники и топлива. кажется,

иногда даже лошадями? не уверена. а чем они кормили лошадей зимой? а на чем

перевозили фураж и как его рассчитывали? а откуда брали крупу, если,

например, были отрезаны от стабильных логистических цепочек? а какая была

порция? в общем погрузилась немного в ложные воспоминания.

в это время работники библиотеки растаскивали стулья перед эстрадой, где,

собственно и был концерт, который я слышала издали. звуковики деловито

паковали дорогостоящую аппаратуру. меж ухоженных кустов сортовой сирени,

облегченно выдыхая, обнимались и прощались друг с другом усталые, но

довольные, безошибочно определямые представители низшей ступени пищевой

цепочки столичных чиновников от культуры - плановое мероприятие провели с

небольшим опозданием, но успешно. средства потрачены целево и в полном

объеме. праздник можно объявлять закрытым. ура.

12 05.2026 - уже почти принято ставить в случае таких постов дисклеймер -

простите, что не про войну, не про биеналле, на про фбк, не про важное, так

что ставлю: не про важное, но про очень меня терзающее.

сегодня мирно шла по улице и практически получила микро-баротравму. на

светофоре остановился яркий представитель вида "громопердящий мудак" -

мотоциклист, байкер, не знаю, как назвать. подъехал он, как водится, с адским

ревом, от которого внутри мирных граждан все вибриует. но вот тронулся он с

такой серией оглушительных залпов и выстрелов, что я чуть не упала на ровном

месте и одновременно на миг оглохла. а тетка, только что перешедшая перед ним

дорогу, подпрыгнула, схватилась за сердце и побежала прочь бегом, дико

оглядываясь. выстрелы сменились ревом и мудак исчез.

надо сказать, что реакция всех девушек, обсевших скамеечки вдоль вышки, была,

возможно не такой, какая ему понравилась бы: они его безусловно заметили, но

раздраженно и даже слегка брезгливо. а вот мужчины все с тех же скамеечек, а

также проходившие мимо, откликались по-разному, некоторые - ласковой улыбкой

легкой доброй зависти, типа "от красава!" или "где мои семнадцать лет".

мои давние односторонние отношения с видом "громопердящий мудак" травматичны

и являются источником постоянной фрустрации. но бог бы с ней, с фрустрацией,

не привыкать. однако я вынуждена признать, что даже не готова здесь делиться

мыслями, которые меня обычно посещают при встрече с представителями вида. ну,

и чувства я испытываю поистине сатанинские. а я так не люблю, мне это тяжело

и разрушительно.

и вот сейчас я хочу сделать последнюю попытку найти в себе хотя бы крупицу

человечности в отношении упомянутых, подрастить хоть немножко толерантности,

которая, как мне представляется, может произрастать лишь из понимания и

эмпатии.

короче, у меня есть вопрос к залу. точнее, два. вдруг кто-нибудь знает и

может мне ответить и объяснить?

1. сам этот громопердящий слышит все то же, что и я, или что-то другое?

2. зачем он это все делает? чтобы что?

3. факультативный вопрос - важен ли ему фидбек от, ммм, слушателей, получает

ли он его и в какой форме?

(вы не подумайте, я предпринимала много попыток узнать и понять, неоднократно

расспрашивала доступных мне мужчин в надежде выяснить а) почему мужчины

плюются и б) зачем тюнингуют свои средства передвижения до оглушительности.

но доступные мне респонденты оказались не пригодными именно для такого опроса

и занимались исключительно спекуляциями)

09.05.2026 - Ну и слава богу, как говорится…

Когда-то отдел заголовков в Ъ (нелюбимый, в некотором смысле ответственный за

распространение т.н. «Искусства заголовка») время от времени выдавал шедевры

без привкуса поручика Ржевского. Например, вот такой - «Референдум прошел. И

плебисцит с ним». Это все, что я могу сказать о сегодняшнем, никем не

потревоженном параде с участием северокорейских братьев по оружию.

Перечитала свои воспоминания о постах в фб в этот день за много лет. С каждым

годом они становятся все печальней, так, видимо, рождается 9 мая здорового

человека - день памяти и скорби.

Решила перепостить вот это, довоенное.

Когда я рассказывала (пока можно было) студентам про «Будку гласности», они

не верили, когда показывала - не верили со слезами на глазах.

Посмотрите и вы

Тогда я мучительно пыталась понять, почему мне кажется, что я знакома с этой

ясноглазой девочкой. и благодаря волшебной силе фейсбука выяснилось, что я

таки ее знаю - это чудесная Ксюша Рейцен Ksusha Reitsen, но немножко давно)).

так что машина времени в некотором смысле существует. жаль, что, как

известно, путешественник во времени не имеет права сходить с тропы и давить

бабочку..

09.05.2026 - А вот это я написала в этот день за два года до войны. И жизнь

больше не оставила ни щелочки для таких воспоминаний и таких чувств, которых

мне очень жаль…

я бабушку в этот день водила в школу, как слона на веревочке, гордилась ею и

собой дико. бабушка бывала в этот день мрачной, парадное ее платье походило

больше на траурное - темно-серый тяжелый сарафан из буклированной шерсти,

строгая черная блузка, орденские планки, жаркие ортопедичесие ботинки. ничего

детям не рассказывала, стоически терпела самодеятельность, принимала цветы -

нарциссы и красные стандартные тюльпаны, вздыхая, читала открытки с "долгих

лет жизни".

юными октябрятами-пионерми мы создали тайное общество красной звезды. очень

заранее заготавливали бумажные пятиконечные звезды из ватмана, красили их

красной тушью, а 9 мая, в четыре утра выкравшись из дому, секретно и шепотом

приделывали железными кнопками эти звезды к дверям квартир ветеранов. получив

(через пионерскую комнату?) от жэка базу данных с адресами-явками-

паролями... очень гордились, о другом, зловещем символизме других звезд на

других дверях не имели ни малейшего представления (интересно, почему мне мои

взрослые не рассказали? наверное, не хотели портить тимуровский порыв). а во

дворе главной игрой так и была война красной армии с фашистами.

в школу шли в парадном. ликовали на линейках, пели посредственные песни,

встречались с ветеранами, говорили стандартные глупости, скроенные по

выданным лекалам, делали концерт, стояли с муляжами акм в почетном карауле у

двух мемориальных досок (на районе было всего две улицы - одна имени героя-

танкиста, другая - имени героя-летчика, больше улиц не было)

я еще непременно участвовала в конкурсе чтецов. и в этот день всегда читала

"ты помнишь, алеша"... ей-богу, спорю на что угодно, никто не сможет с

первого раза вслух произнести проникновенно "как кринки несли нам усталые

женщины, прижав от дождя, как детей, их к груди". импоссибл

и вот почти все умерли. из моих есть лишь мама - которая помнит войну. в виде

ужаса от пролезания под паровозом в момент бомбежки на пути в эвакуацию. в

виде сладкой мороженой картошки с чужого поля, в виде ста болезней и

мокнущего голодного диатеза на обмотанных бинтами ногах в первом поствоенном

детском саду на метростроевской, где все над ней смеялись, потому что она не

знала ни слова "салют", ни слова "колбаса".

остальные умерли, ушли, улетели. дедушка вообще погиб в 41, бабушка в 78,

ангел мой отчим левушка (у него день рожденья 8 мая, он чудом не прорвался на

фронт в свои 16, его поймали и посадили водить полуторку в уральском тылу) -

16 лет назад, папа - военная сирота, усыновленный в одессе заезжим офицером,

- в позапрошлом году...

еще когда мои дети были маленькими, мы покупали цветы и ходили дарить их

ветеранам - к большому, в александровский. слушали кривые гармошки и нехитрые

рассказы, немного пели сами.

а потом - незаметно, но быстро - настала ленточка, свежепошитые гимнастерки,

пилотки на каждом, от мала до велика, естественная убыль ветеранов, способных

в принципе добраться до большого, фестиваль полевой кухни, какой-то другой

запах и цвет, другая музыка, другие гармошки, кривые речи, дурное кино,

тополя и искандеры, можем повторить, на берлин, какая-то общая большая

кража.

я все равно очень, очень люблю. но теперь праздную тайно. как, видимо, и

положено праздновать настоящее. типа, прижав от дождя, как детей, их к груди

08.05.2026 праздничные #хроникипотопа

за краткий период то ли одностороннего, то ли обоюдного временного

прекращения огня между россией и украиной обстрелам и бомбежкам подверглись

города, населенные пункты, предприятия и т.н. объекты инфраструктуры обеих

стран, погибшие и раненые гражданские лица исчисляются десятками, пылают нпз,

украинские бпл и ракеты долетают до перми, чебоксар и центра москвы.

неформальный опрос москвичей, не склонных искать альтернативу телевизору,

показывает, что они совсем мало знают о происходящем – например, ни краем уха

не слышали о рукотворной экологической катастрофе в туапсе, хотя слышали о

непригодности пляжей в анапе (что, впрочем, не останавливает изголодавшихся

по морю).

продолжающиеся в россии аресты по политическим мотивам, множащиеся на глазах

приговоры за госизмену, суть которой обычно засекречна, десятки подростков,

осужденных за терроризм и экстремизм, а также многочисленные свидетельства о

жестоких пытках и издевательствах в тюрьмах, сизо и колониях, известия о

необъяснимых смертях заключенных стали практически обыденностью. информация

об этом стремительно превращается в такой же фоновый белый шум, как и

информация о ежедневных жертвах войны.

тем временем разведка некой европейской страны вручает зарубежным сми

секретный доклад, из которого следует, что глава совета безопасности рф

сергей шойгу (все заместители и соратники которого арестованы) готовит

военный/дворцовый переворот против российского президента. судя по тому, что

шойгу еще жив и на месте, когда не с государственным визитом в китай или

северную корею, выжимки из этого доклада в кремле тоже читают увлеченно и

весело и, может быть, даже обсуждают под рюмочку или что там у них популярно.

(пред)революционную ситуацию в россии фиксируют исключительно российские

медиа в изгнании, но из москвы слышать об этом иногда приятно и позволяет на

время мечтательно забыться.

москва меж тем готовится к усеченному параду, горожане с обегчением и

благодарностью отмечают, что в кои-то веки город не был парализован

многократными репетициями парада тяжелой техники, и резвые истребители пугали

горожан всего один раз. к слову, гражданские самолеты тоже теперь летают все

реже, потому что то и дело вводится «ковер», а южное направление и вовсе

заблокировано после украинского удара по авиадиспетчерскому центру в ростове-

папе. интернет в москве, как известно, отрублен, но следут признать, что

драматические репортажи о тяжелой жизни города без интернета москвичи по

большей части смотрят в ютьюбе и популярность впн растет с каждым днем.

некоторые, кстати, делают где-то в отрубленном интернете ставки в пари типа

«будет ли что-нибудь интересное на параде, или нет».

боня отшумела, затихли сожженые коровы, козы, поросята и верблюды, малый

бизнес с тяжелым сердцем прощается с собой, совсем большой бизнес обреченно

ждет экспроприации с национализацей, и даже слухи о грядущем превращении

банковских вкладов россиян в фантики не заставляют вия поднять веки.

российская оппозиция продолжает отгрызать себе разные части тела. но на

венецианском биеналле современного искусства противники кровавого режима не

бездействуют. юный художник разлил у павильона рф молоко, бросил пармезан и

написал напыщенный манифест (и ранил молоком посла рф), размножившиеся пусси

сделали задорный протест в розовых балаклавах и с розовым дымом, лучшие сыны

и дочери россии, отвергшие ее или отвергнутые ею, потребовали отменить на

биеналле александра сокурова. среди известных подписантов письма с

требованием предать режиссера остракизму как соглашателя и/или представителя

режима – галерист марат гельман (норм), член российской делегации пасе

надежда толоконникова (а как же!), беспокойная правнучка философа шпета катя

марголис (без комментариев), оскароносец павел таланкин (my ass!) и художница

саша скочиленко (внезапно), за которую сокуров ходил бить царю челобитную,

когда она была в узилище. администрация биеналле прислушалась и отменила

сомнительного сокурова. это небольшая, но виктория.

незаметно времена наступили такие, что лучше б можно было выбирать, например,

кто тебя освобождает из вражеского плена, а то не всякий может и захотеть

освобождения – такой потом придется благодетелям платить неподъемный

пожизненный налог. и такие времена, что нет хорошим людям ни правды, ни

репутации, а есть только позиция. так что если ты вдруг громко рассказываешь

о чем-то нехорошем, обнаруженном тобою там, где нехорошего быть не должно и,

следовательно, не может, то тебе не только никто не поверит, но и еще объявят

тебя чьим-нибудь наймитом, продажной шкурой или даже провокатором. но если ты

расскажешь о чем-то хорошем, обнаруженном тобой там, где хорошему быть не

полагается, то тебе тоже не поверят, заклеймят и объявят. потому что позиция

должна быть правильной. а не абы какой.

и не видно впереди не только такого будущего, которое не вызывало бы желания

смыться еще вчера, но не осталось, кажется, даже и языка, на котором можно

было бы поговорить об этом, не убивая друг друга. будущее, вероятно, все же

наступит, но скорей на нас, чем для нас. а отступать нам некуда – позади

победа.

и только природа снаружи, цветущая, благоухающая и поющая, опровергающая все

самые надежные народные приметы (в +26 распустилась черемуха и дуб дал лист –

как тебе такое, илон маск?), удерживает меня сегодня от призыва вступать уже

наконец в секту свидетелей потопа. это точно успеется, можно еще пока

погулять, малята

21.04.2026 #хроникипотопа

Да, они охуели. А что?

▪️

Гендиректора издательства «Эксмо» Евгения Капьева задержали в Москве. Вместе

с ним допрашивают главреда и еще нескольких топ-менеджеров. В «Эксмо»

уточнили, что дело заведено по статье об экстремизме и связано с работой

вошедшего с их состав издательства Popcorn Books.

Биографические книги о жизни поэта Владимира Высоцкого и писателя Михаила

Булгакова промаркируют на основании закона о запрете пропаганды наркотиков.

Это следует из отраслевого перечня Российского книжного союза (РКС).

Глава Следственного комитета России поручил проверить книги Григория Остера,

автора «Вредных советов»

Александр Бастрыкин выступил с таким предложением на заседании

Координационного совета СК РФ по помощи детям, пострадавшим в результате

катастроф и вооруженных конфликтов, сообщает пресс-служба ведомства.

На заседании речь шла о несовершеннолетних, привлеченных к уголовной

ответственности, и том, как снизить их число.

Отдельно обсуждалось содержание детской литературы, отмечает пресс-служба, в

том числе книги Григория Остера. В них, полагают участники заседания,

содержатся сомнительные с педагогической точки зрения установки.

В ответ Бастрыкин поручил провести проверку книг Остера (на что именно,

ведомство не уточняет).

Самая известная книга Остера — «Вредные советы», сборник стихотворений с

абсурдными «советами» «для непослушных детей».

В 2024 году прокуратура Красноярского края требовала изъять «Вредные советы»

из продажи и уничтожить тираж из-за «описаний жестокости», которые «вызывают

у детей страх, ужас или панику». В ведомстве затем заявили, что не будут

добиваться изъятия и уничтожения «Вредных советов» через суд.

15.04.2026 #хроникипотопа обращают внимание россиян, которые до сих пор

используют лозунг из коллекций позапрошлого сезона - "дожить и пережить" - на

то, что актуальность его стремительно утрачивается. поскольку у визави

горизонты планирования расширяются.

например (обратите внимания на год):

"В блокировку Рунета вложили еще 12 млрд рублей.

Разработчик систем блокировки российского интернета в 2025 году получил

дополнительное финансирование на 12 млрд рублей.

Компания «Градиент», контролирующая ключевого разработчика средств блокировки

Рунета — «РДП.РУ» — получила почти 12 млрд рублей заемных средств. Из них 2

млрд рублей мог предоставить «Ростелеком», а еще почти 10 млрд — выделили в

качестве займа неназванные участники.

«РДП.РУ» занимается разработкой DPI-решений (Deep Packet Inspection —

глубокий анализ трафика) для ТСПУ (технические средства противодействия

угрозам) Роскомнадзора. Компания «РДП.РУ» является фактически монопольным

поставщиком решений для глубокого анализа трафика, на которых строятся ТСПУ.

С помощью ТПСУ можно заблокировать сайт или протокол VPN, определить, какой

пользователь куда ходит и какие данные передает.

В конце марта стало известно, что к 2030 году Минцифры планирует вложить еще

15 млрд рублей (до 84 млрд) в федеральный проект по расширению методов

блокировки и фильтрации интернета. Согласно плану, уже к 2026 году 100%

трафика рунета должно обрабатываться системой."

или еще например:

"Генеральный прокурор России Александр Гуцан заявил в Совете Федерации, что

внесудебный доступ силовых структур к данным о мобильных устройствах граждан

«значительно упростит» оперативно-розыскную работу — в частности, розыск

скрывшихся преступников и без вести пропавших.

Речь идет о доступе силовиков к Центральной базе идентификаторов

пользовательского оборудования — государственному реестру IMEI-номеров всех

смартфонов и планшетов, используемых в России. Законопроект о ее создании

правительство внесло в Госдуму в феврале 2026 года как часть второго

антифрод-пакета, и депутаты уже одобрили его в первом чтении.

IMEI — уникальный 15-значный номер, который производители присваивают каждому

мобильному устройству. Согласно законопроекту, все IMEI-номера будут

вноситься в единый государственный реестр, а операторы связи смогут

обслуживать только зарегистрированные устройства.

Главное нововведение для абонентов — SIM-карта будет привязана к конкретному

телефону: использовать ее в другом аппарате не получится. Предполагается, что

с 1 января 2028 года незарегистрированные устройства вовсе перестанут

работать в российских сетях. Официальные цели — борьба с телефонным

мошенничеством, кражами телефонов и, по версии Минцифры, с вражескими

дронами, которые тоже имеют IMEI.

11 04.2026 #хроникипотопа практически тонут

Война продолжается везде

Весна в тюрьме

В России тотальные заморозки

Журналиста «Новой газеты» Олега Ролдугина отправили в СИЗОРешение об аресте

до 10 мая приняла судья Тверского районного суда Александра Лашина Журналиста

обвиняют в незаконном использовании персональных данных, ему может грозить до

шести лет лишения свободы. На заседании выяснилось, что у Ролдугина изъяли

ноутбук, компьютер, жёсткие диски и редакционное удостоверение, а также

проверили телеграм-чаты в его телефоне, «в том числе с телеграм-ботами».

Издание «Осторожно, новости» пишет, что одним из доказательств по уголовному

делу стали «обращения в боты в Telegram».

Адвокат журналиста Марина Андреева рассказала, что защите и самому журналисту

непонятно, чьи персональные данные Ролдугин, как утверждает следствие,

незаконно получил. Сам журналист также заявил, что вину не признаёт и не

знает, в чём именно его обвиняют.

Широкоизвестный депутат Луговой призвал проверить Соловецкий камень и другие

памятники на «оправдание экстремизма и сепаратизма».Признание несуществующего

движения «Мемориал» «экстремистским» — это «не точка в деле, а скорее

многоточие», заявил он.

По его словам, сейчас российские власти должны выявить связанных с

«Мемориалом» лиц, «наказать подельников», а также проверить литературу,

которую организация «внедрила в библиотеки, учебные заведения и фонды под

ширмой просветительской миссии». Отдельно Луговой призвал проверить

«Соловецкий камень на Лубянке и другие памятники, установленные

«экстремистами». Он подчеркнул, что речь идет более чем о 1500 объектах по

всей России.

«И конечно, нужно беспристрастно оценить объекты памяти, установленные

экстремистами. <...> Для чего это было сделано? Не являются ли эти объекты

памяти символом подмены? Способом оправдать экстремизм, сепаратизм и прямую

работу против России», — написал депутат и призвал подписчиков оставлять

комментарии по теме.

Накануне Верховный суд России удовлетворил иск Минюста и признал

«экстремистским» «международное общественное движение “Мемориал”». Такого

юрлица не существует. После этого Центр защиты прав человека «Мемориал»

заявил что прекращает всю свою деятельность в РФ.

В Минюсте заявили, что всего в деятельности «международного общественного

движения “Мемориал”» участвуют 196 человек.

Дмитрий Медведев (а кто это?) стал главным редактором новых школьных

учебников по обществознанию для 9-11-х классов, сообщила замглавы

Минпросвещения РФ Ольга Колударова. «В прошлом году мы обратились к Дмитрию

Анатольевичу Медведеву с просьбой выступить главным редактором линейки

учебников… Он откликнулся на нашу просьбу. Постраничные комментарии,

предложения, редактура и многое другое – все это нашло отражение не только в

финальной версии учебника, но и в новых федеральных стандартах и рабочих

программах по обществознанию», — сказала замминистра в ходе презентации

государственных учебников.

В секретариате Медведева сообщили, что он работал над учебниками «на

безвозмездной основе».

Горсуд Санкт-Петербурга отправил в колонию шестерых участников движения

«Весна» в том числе по обвинению в организации экстремистского сообщества и

распространении фейков об армии. Максимальный срок — 12 лет — получила Анна

Архипова

В детских садах появится аналог «Разговоров о важном» — «Добрые игры».

Минпросвещения готовит методический инструментарий.

В Госдуму внесут проект об ограничении информации о нападениях в школах,

сообщил депутат Госдумы Метелев.

Учёные из РФ разрабатывают атомную станцию, которая должна начать работу на

Луне к 2036 году, сообщил вице–президент НИЦ «Курчатовский институт».

В ЦБ допустили уголовную ответственность за нелегальный обмен криптовалют.

Патриарх Кирилл в предпасхальной проповеди в Великий четверг Страстной

недели перепутал праздники и говорил о Рождестве и Крещении.

Делегация России направилась в Израиль за Благодатным огнем.

09 04 2026 ненасытные упыри. неутомимые. предсказуемые. неудовлетворенные во

всех отношениях, но при этом как будто бессмертные.

как же заебали

#хроникипотопа

Журналиста «Новой газеты» Олега Ролдугина задержали на 48 часов по подозрению

в «незаконном использовании и передачи персональных данных»

Обозревателя «Новой газеты» Олега Ролдугина задержали на 48 часов по

подозрению в якобы «незаконном использовании и передаче персональных данных,

совершенных из корыстных побуждений, группой лиц или с причинением крупного

ущерба» (ч.3 ст. 272.1 УК РФ), сообщило издание.

Следственные действия в редакции продолжаются уже 9 часов. Связи с

журналистами по-прежнему нет

05 04 2026 #хроникипотопа

Шел 1501-й день войны…

Количество заключенных в России упало до исторического минимума и составляет

308 тысяч граждан.

Количество политзаключенных в России продолжает расти, в заключени находятся

более двух тысяч граждан, преследуются более 4,5 тысяч.

Патриарх Кирилл поблагодарил Владимира Путина за возвращение Владимирской и

Донской икон Богоматери в храм:

Церковь неоднократно просила вернуть эти иконы, но «представители культуры,

ссылаясь на то, что это особые культурные ценности, и что, мол, Церковь не

сумеет их сохранить, всячески препятствовали этому», заявил глава РПЦ во

время всенощного бдения в храме Христа Спасителя.

«Мое обращение в адрес Владимира Владимировича Путина, нашего православного

президента, привело к тому, что он принял решение о возвращении этих святынь

Церкви», — сказал патриарх. По его словам, сейчас «наступили особенно

благоприятные времена», сопровождающиеся «многими великими свершениями и даже

знамениями Божиими».

Патриарх также поблагодарил за возвращение икон министра культуры Ольгу

Любимову и сотрудников Третьяковской галереи

***

❄️

Метель и снегопад обрушатся на Москву в конце следующей недели, — «Фобос»

Из-за мощного штормового ветра и обильных осадков будет ощущение, что

вернулась зима, а на улице -8 градусов.

29 03 2026 дорогие мордоряне и мордорянки, люди, львы, орлы, куропатки,

москвичи,

бегите скорее в избранные кинотеатры города, где скоро закончится начавшийся

на днях прокат фильма "картины дружеских связей".

я даже не буду расказывать ничего. это как живой воды попить, то есть испить.

просто какая-то любовь.

и даже сама мысль о том, что по одним улицам со мной ходят молодые люди

которые из ужаса умеют делать живую воду, когда все мы уже примерно по грудь

в потопе, придает унылым #хроникипотопа какое-то новое измерение и глубину.

в конце концов, если серьезно, то жалко не только котиков и деток. бесконечно

жаль всех живых, смешных, грустных, влюбленных, разочарованных, смелых,

слабых, полных надежды, все просравших, ищущих бог знает чего, живущих по-

настоящему и как получается.

такую вдруг я нежнось испытала, выйдя из любимого старенького "салюта", что

чуть не кинулась обнимать прочих выходящих. физиономии у них у всех были (у

меня, видимо, тоже)... как, знаете, иногда в метро напротив сидит девушка и

быстро в телефоне с кем-то переписывается, явно не с мамой. и такое у нее

бродит и проступает на лице, такая внутренняя улыбка, такой огонь, такое

лукавство, такая недоверчивая радость... ну, вы поняли, думаю... что и сам

вдруг расплываешься в дурацкой улыбке, нечаянно подсмотрев. хотя все грустно

и все поздно.

идите в общем, пока дают и жизнь жительствует хоть немного.

про фильм этот, победитель "маяка" (лучшая режиссура - соня райзман, она там

еще и дивную роль играет) понаписана уже куча крутейших рецензий, объясняющих

синефильскую природу фильма, полного киноцитат, трактующих фильм как манифест

потерянного поколения миллениалов, рассказывающих о том, как фильм делался

(на коленке, по любви, без денег), - читать одно удовольствие.

а смотреть - отдельное

13 03 2026 у #хроникипотопа кризис - не потому, что писать не о чем, а потому

что при добросовестном ведении хроник писарю и пописать некогда. к тому же

получается, что с утра до ночи надо просто непрерывно составлять своего рода

ленту из всех лент чудовищных мировых новостей, в которых нет недостатка. но

зачем((

казалось бы, месяца не прошло с тех пор, как все просвещенное человечество

узнало о яде эквадорской лягушки и выучило слово эпибатидин, и тут бы всем

уже умереть от ужаса. но буквально не успеваешь оглянуться, как - пока ты

документировал очередной кошмар в украине или, наоборот в белгороде каком, не

говоря уж точно забытом богом бодайбо - а уже ближний восток требует

пристального внимания, не успел запротоколировать новую войну, как уже

венгрия похитила украинское золото вместе с инкассаторами. не успел

зафиксировать это, как уже составами подвозят новые свидетельства о все новых

политзаключенных (включая детей) и все новых пытках...

есть, конечно, последовательно упоротые счастливцы, которые считают, что все-

все это - для того, чтобы отвлечь внимание (интересно, чье) от файлов

эпштейна. но мы-то с вами не такие, мв понимаем, что это все и есть потоп.

просто он такой вот ... протяженный, дискретный, некрасивый, не

величественный, не murmur даже, а просто разлитие говна, медленное, но

верное.

что ж, остается только смотреть на прибывание уровня. но в ходе наблюдения

иногда становится почему-то дико смешно, хоть смех и нездоровый. взять,

например, москву в последние пару дней и особенно сегодня. с одной стороны,

вообще не смешно от понимания, как легко любые упыри могут нарушить и

повредить всяческую и любую деятельнось и повседневность (и нет, это не

потому, что зажравшиеся москвичи, а потому что никакой уровень эмпатии не в

состоянии на самом деле позволить пережить чужой опыт). с другой стороны,

невозможно не ржать от демонстрации глубины рукожопости и хуеголовости

акторов. от текста мити ольшанского, перепощенного егором холмогоровым, - где

автор жалуется, что родные рукожопы толкают его в отвратительные объятия

либеральных, сука, ценностей. от воя на z-болотах. от скромного сообщения,

что сегодня интернет пропал не только у всех, но и на охотном ряду у

избранников народа, причем вплоть до маха.

пару недель я, пытаясь уберечь рассудок, старалась не следить за новостями

непрерывно. было трудно. но я уже бросила эту идею, потому что лучше уж

непрерывно, чем получить разом недельную порцию, которая уж совсем

неперевариваема.

но зато недавно я нашла отличный способ все время смеяться, может и

нездорово, но все же - просто идя-шагая по москве, где для разнообразия дали

ослепительное солнце и немного весны, надо читать все подряд вывески и сразу

их руссифицировать, как требуют теперь партия и правительство. поверьте,

работает безотказно - идешь и ржешь, как умалишенный. заодно находишь разные

оставшиеся ранее незамеченными изменения. так, например, обнаружила на месте

ресторана "рюмка водки на столе" на углу петровки и бульвара заведение под

названием "nothing fancy" - и радовалась еще минут десять, пока перебирала

разные варианты приведения этой басурманщины в соответствие с новым

российским законодательством. диапазон получался широкий - от "ничего

особенного" до "рыгаловки". в общем горячо рекомендую, хорошее занятие.

в интересные таки времена живем. страшные и отвратительные, но точно не

скучные.

встретим же, что ли, потоп злобным смехом, товарищи?

(На фото: на лестничной клетке расцвел подброшенный год назад амариллис; в

новой опере дают балет «щелкунчик», но на либретто по мотивам фильма 1919

года «я обвиняю», и так выглядит там «вальс цветов»; в довольно полном метро

юноша пробирается по вагону с депрессивной версией «my way»; и просто

московская симметрия сегодня)

24 04 2026 большинство из нас не могли поверить и в начало войны, и точно не

поверили бы в четыре года.

но теперь хотя бы уже понятно, что не надо надеяться, потому что не на что.

война не кончится в обозримом будущем.

прошли только первые четыре года ужаса, отчаяния и смерти…

#хроникипотопа

вот одна иллюстрация моего упаднического прогноза - большая цитата из канала

одного вдумчивого z-блогера. и дело не в том, насколько справедлив или точен

анализ военной составляющей кошмара, а в том, что, да, именно так и думают

все эти люди, от путина до самого последнего из посылающих на смерть. точнее,

они именно в это фанатично верят. упоротые они. а что думают посылаемые на

смерть и сеющие ее, значения не имеет…

«В Профиле выходит важный для меня текст, это продолжение очной и заочной

дискуссии с коллегами на тему, нужно ли нам дальше воевать.

К сожалению, многие не понимают сути войны на истощение. Истощаются все

стороны — в том числе, разумеется, и мы, — и задача истощить противника

раньше, чем он тебя.

Это самый тяжелый вид войны. Он требует великого терпения, упорства,

смирения. Он требует глубокого понимания сути происходящих событий и целей,

ради чего все это.

С целями просто: мы воюем за наше место под солнцем. Мы воюем за наше право,

которое у нас отобрали после распада СССР. Наше дело правое.

Все понятно и со средствами: так уж вышло, что именно на Украине Запад решил

дать нам генеральное сражение. Решил его дать руками, телами и кровью

украинцев. Другой силы против нас у них нет, сами они воевать с нами не хотят

— боятся.

Это значит, что разгром ВСУ, обрушение украинского государства явочным

порядком обеспечит нам то самое место под солнцем: против лома нет приема.

Конечно, вслух никто из врагов нашу победу не признает, но на деле будут

исходить именно из нее. Так всегда было в истории, так будет и здесь.

Если мы хотим добиться своего, Украину нам нужно разгромить, украинство нужно

втоптать в грязь — иначе следующая война будет более кровавой, более

продолжительной. Если мы не хотим брать взаймы у будущего, нужно побеждать.

Скажут: но война несет нам издержки, гибнут лучшие люди страны, мы уже кое-

чего добились. Давайте уже договорнячок, пока Трамп нам подмигивает.

Проблема в том, что никто пока с нами ни о чем договариваться не собирается.

По сути, нам предлагают отступить, забрать Донбасс (да и то не факт) и

оставить Украину побитой, но в ее нынешнем русофобском виде. Это никакая не

победа, это отложенная партия.

Идти на такое нужно только в том случае, если мы не сможем дальше воевать,

если альтернатива такому перемирию — обрушение нашего тыла. Пока это и близко

не так, а значит, нужно продолжать.

Скажут: но мы бьемся в эту стену уже четыре года — и все без толку. Надо

заканчивать, ВСУ мы разгромить не сможем.

А вот это совершенно не так. В тексте для Профиля я на объективных цифрах

показываю, что разгром ВСУ и обрушение фронта — это вопрос времени. Вопрос не

если, а когда. Показываю, что для такого разгрома не нужно сверхусилий,

достаточно продолжать делать то, что мы делаем. Почитайте и покажите друзьям.

И последнее. Нам очень нужна эта победа. Она станет фундаментной плитой

нашего общества на десятилетия вперед, она определит не только как весь мир

смотрит на нас, но и как мы сами смотрим на себя.

Эта победа станет достойной наградой нашим бойцам, живым и павшим.»

ссылку на этот самый «профиль» давать не буду, там подробнейше полотно.

свидетельствующее среди прочего об изменении даже самого языка, кажется,

необратимом

20 02 2026 #хроникипотопа

упыри начинают и выигрывают.

война с миром не кончается.

война со страной, кажется, уже близка к завершению. потому что съели все,

доедают последние крошки, чавкают, остался чан с обратом.

стыд отменен.

я голосую за не прекращение снегопада вплоть до завершения потопа.

присоединяйтесь, дорогие соотечественники, присоединяйтесь

❗️

Музей истории ГУЛАГа возглавит обладательница медали за участие в СВО. Его

переименуют в Музей Памяти и посвятят «геноциду советского народа»

Музей истории ГУЛАГа в Москве сменит концепцию и руководство, об этом первой

сообщила искусствовед Ксения Коробейникова.

20 февраля на официальном сайте музея появился анонс:

«В Москве откроется Музей Памяти. Он будет посвящен памяти жертв геноцида

советского народа. Экспозиция охватит все этапы военных преступлений нацистов

в годы Великой Отечественной войны».

По данным Коробейниковой, новым директором учреждения станет Наталья

Калашникова, которая ранее возглавяла музей «Смоленская крепость».

Имя Калашниковой появлялось в СМИ в марте 2025 года: тогда министр культуры

Ольга Любимова сообщила о назначении ее директором «Смоленской крепости».

«Имеет удостоверение Ветерана боевых действий, удостоена медалей «За вклад в

укрепление обороны Российской Федерации» и «Участнику специальной военной

операции», а также благодарственного письма за участие в проведении

мероприятий Международной выставки-форума «Россия»,

— писала о Калашниковой Любимова.

Известно, что еще раньше Калашникова руководила отделом науки в Мемориальном

музее Александра Скрябина и была проректором по воспитательной работе в

Московском институте культуры (МГИК).

▪️

Музей истории ГУЛАГа посвящен хронике массовых репрессий в советской России

1918-1956 годов. Это единственный в России музей с подобной постоянной

экспозицией, cуществовавший на фоне попыток властей пересмотреть отношение к

репрессиям.

▪️

В ноябре 2024-го власти приостановили работу музея под предогом нарушений

пожарной безопасности. В январе 2025-го с поста директора ушел Роман Романов,

на его место была назначенадиректор Музея Москвы Анна Трапкова

09 02 2026 весь день в измученной голове вертелись очередные #хроникипотопа,

отчаянный текст-вопль про задолбавшие файлы, прости господи, эпштейна, про

делегатов пасе, про холод и ад, про тупых, еще тупее законодателей, про чужой

моральный джихад, опять про холод, ад и войну… даже казалось важным это все

выкрикнуть.

но пару недель назад нечеловеческим усилием воли я приняла правильное решение

- взяла билеты на концерт. отличный дирижер, прекрасный оркестр (два оркестра

сразу), отличный хор (три! три хора!), три блестящих солиста. легендарное

произведение (никогда не слышала его, а только о нем) - «военный реквием»

бенджамина бриттена.

я просто скажу, что это было, пожалуй, одно из лучших моих решений за

последнее время. это было прекрасно. все - от начала до конца. музыка,

мощнейшее исполнение и - то, о чем я даже и не подумала - пронизывающее

ощущение, что абсолютно все, находившиеся в полном-преполном зале

чайковского, думали, ощущали и дышали совершенно одинаковым, единственно

возможным образом.

реквием потрясающий. а после того, как растворилась последняя нота, дирижер,

три хора, два оркестра и три солиста замерли. это была минута молчания.

просто спасение.

не отменяющая потопа, но преображающая его. и уточняющая отношение к нему.

к черту хроники, можно помолчать

02 02 2026 я настолько одурела, отслеживая развитие всепланетного потопа, что

даже не сделала традиционного поста - про мою любовь, подругу, красавицу и

богиню, благо ее показали в москве.

луночка ясная моя, какое же тебе спасибо!

по-прежнему не знаю, как ты с этим справляешься - не только светишь нам, но и

наблюдаешь нас.

нынче ты без возможности отвернуться смотришь на ежедневные убийства

дронами, на вымерзающие киев, одессу и харьков, а заодно и белгород, на

неизвестно сколько тысяч убитых иранцев, на новых и новых российских

политзаключенных, на иммиграционную полицию, стреляющую в американских

граждан, на мальчиков и девочек, которые приходят в свои школы с винтовками,

ножами и молотками, чтобы убивать, на трампа, уводящего хз куда маленького

пингвина, на переговоры в абу-даби, на упырей всех видов и сортов. теперь еще

ты буквально вынуждена, как и все мы, жить в файлах какого-то поца эпштейна,

да еще и смотреть на тех, кто наблюдает за читающими эти долбанные файлы.

дай тебе бог сил и яркости. хоть я в него и не верю. но верю в тебя (дорогая

подруга моя)

31 012026 #хроникипотопа, как же вы осточертели…

Каскадный обвал привёл к тотальному блэкауту по всей Украине — в Киеве встало

метро, отключены вода и подача электроэнергии.

По словам министра энергетики страны Дениса Шмыгаля, массовые отключения

электричества произошли из‑за одновременного сбоя связей между

энергосистемами Румынии и Молдовы, а также между западной и центральной

частями Украины. Кроме того, из эксплуатации были выведены блоки атомных

электростанций.

Электричества нет также в Киевской, Черниговской, Сумской, Житомирской и

Одесской областях. В Киеве пропала вода. Метро остановилось не только в

столице, но и в Харькове. Ранее Денис Шмыгаль заявлял, что на Украине не

осталось ни одной целой электростанции.

Свет пропал, в частности, во многих районах Кишинёва. Полицию направили на

ключевые перекрёстки для регулирования движения. Как заявило молдавское

министерство энергетики, аварийное отключение энергосистемы вызвало падение

напряжения на линии 400 кВ «Исакча – Вулканешты – МГРЭС». В ряде районов

Приднестровья также зафиксировано отключение электроэнергии.

31 012026 я не могу сама себе четко ответить на вопрос, зачем (зачем???!!) я

посмотрела как бы документальный фильм "mr nobody against putin"... ну, то

есть я могу, конечно: вот ведь док про нас на оскар номинирован, оскар,

конечно, давно уже не торт, но все же, все же. постер такой ярко-неприятный -

на драматически удлиненном носу пиноккиообразного путина сидит какой-то

мистер. сюжет содержит манящие меня элементы типа "школьный учитель" (это для

меня прямо сразу секси).

но у меня же было предчувствие! которое я привычно отринула, поскольку у меня

уже синдром самозванца перед самой собой, самозванкой.

в общем так: с моей точки зрения, это очень плохой продукт, всесторонне

плохой. и теперь мне больно и обидно. сразу за все: за жанр документального

кино, за то, что квота на представительство нашего пиздеца исчерпана именно

этим произведением, за то, что даже тупой постер - и тот втуне, за детей из

этой школы в городе карабаш, за себя в конце концов. за острое чуство

неловкости, которое неоднократно пришлось испытать в ходе просмотра. а также

обидно за аудиторию этого фильма, уж не знаю, насколько массовую (думаю, что

нет). я понимаю, конечно, что я вообще ни разу не целевая аудитория, что это

вариант "на экспорт". но, черт, мне казалось, что на экспорт раньше принято

было делать и отдавать лучшее)). а тут - какой-то неталантливый комбикорм.

пипл схавает.

а тема-то отличная вообще-то. тоска и печаль

31 01 2026 ммм... я тут по семейным обстоятельствам как-то отвлеклась и

пренебрегала немного ведением #хроникипотопа, хоть и было о чем - первый же

месяц года, про который год мы мечтали, чтоб оказался лучше, чем мы ожидаем,

он ведь уже материала для хроник наметал как за пять...

но вот тут, ей богу, невозможно не кричать.

если кто-нибудь из вас не знает, кто такая лида мониава, то это легко узнать.

а кто знает, с тем вместе будем орать видимо. независимо от нашего отношения

к мониаве как к человеку и пароходу.

блядь, упыри гнойные, так нельзя. вы совсем дурные, мы знаем, но вменять

такую хуйню мониаве - это как одновременно мыло есть и в пах себе стрелять.

вас,случись что, если честно,- не жаль, как говорится, по-любому. но, черт

побери, пока что не вами одними населена земля. и родина в частности.

прочь подите, ненасытные

22 01 2026 спала мало и тревожно и проснулась чуть ли не в слезах: во сне я в

каком-то пыльном министерстве с фанерными лакированными стенами и красной

ковровой дорожкой добивалась регистрации учреждаемой мной "партии асфальта".

плохо одетые работники министерства отказывали мне в регистрации, мотивируя

отказ тем, что борьба с плиткой-убийцей - чисто региональная проблема и

избиратели вне москвы (зажравшейся) эту повестку разделить не смогут.

я выходила из кабинета и судорожно консультировалась с неким своим адвокатом.

я требовала от него изобрести способ зарегистрировать региональную партию,

возможно даже муниципальную. он отказывался, мы ругались.

как вдруг мне в голову пришло гениальное (как мне виделось во сне)

соображение: партия может и должна быть федеральной - она объединит граждан,

которые взыскуют асфальта как уже утраченного, так и еще не обретенного! и

это будет мощная партия. Партия Асфальта! и даже понятно, где искать

спонсоров!

но тут адвокат неприятно сказал, что меня убьют. и заблямкал будильник

11 01 2026 1418

1418

( #хроникипотопа интересно, запретят ли теперь в россии эту цифру. она,

конечно, выжженна в мозгу лишь старшего поколения россиян, которые явно

бредут с базара. с другой стороны, те, кто могут запретить, и сами отнюдь не

первой свежести. я б запретила на всякий случай).

война с украиной длится уже столько же, сколько длилась великая

отечественная. количество погибших с обеих сторон засекречено. неполные

данные о погибших, собранные расследователями по открытым источникам,

ужасающи. мать, так сказать, городов русских в минус пятнадцать пытается

восстановить отопление, водоснабжение и освещение, методично уничтожаемые

русскими ракетами и дронами. торжественно применен "орешник" без боевой

части, российские сми объявили удар переломным моментом войны и подчеркивают,

что настоящей целью ракеты было не крупнейшее газохранилище во львове и даже

не авиационный завод, а коллективное сознание западных (американских в первую

очередь) лидеров. послание простое: кто не спрятался - мы не виноваты.

продолжаются ожесточенные бои за украинские населенные пункты, запомнить

названия которых теперь, кажется, не в состоянии уже никто, кроме штабистов и

тех, конечно, кто там пытается не погибнуть. гражданских и военных пленных

мучают на одной седьмой мировой суши. представления о целях войны становятся

все более изменчивыми, неизменным остается лишь слово "победа", значение

которого, по-видимому, как-то определится в будущем. скором или нет -

неизвестно.

мир не то что равнодушно взирает с дивана, он просто лежит в руинах.

Page views since 13/02/2026

Translate into 250 languages

четверг, 6 августа 2026 г.