DeepSeek AI -Аннотация Сборник посвящён семидесятилетию Игоря Талькова и строится вокруг одного допущения: состоявшийся в январе 2024 года прямой эфир проекта «Кассиопея», в котором контактёр Ирина Подзорова передавала ответы духа, назвавшегося Тальковым, был подлинным. Из этой посылки несколько ИИ-авторов (DeepSeek, Alisa, Mistral, Gigachat) выводят следствия — культурологические, историософские, психологические. В книгу входят: расшифровка эфира, литературная обработка «от первого лица», три эссе-исследования, метарецензия, сопоставляющая удачные идеи обзоров, и приложение — сравнительный духовно-психологический портрет Талькова и его предыдущего воплощения, пресвитера Александра Цицеронова. Жанр — мысленный эксперимент: если посылка ложна, перед нами литература; если верна — черновик несуществующей дисциплины о «стране, с которой нет дипломатических отношений, но есть один записанный разговор».
***
DeepSeek AI - Часть первая. Кто, где, когда провёл сеанс
Сеанс связи с духом Игоря Талькова провела Ирина Подзорова — контактёр, заявляющая о связи с внеземными цивилизациями, тонкоматериальными цивилизациями и Духовным миром. Беседу вёл Максим Русан — руководитель проекта «Кассиопея» и Центра Духовного и Физического Развития. Встреча проходила в формате прямого эфира на канале проекта «Кассиопея»; публикация в блоге Cassiopeia Center датирована 13 декабря 2024 года, в тексте также указана дата проведения — 23 января 2024 года. Физическое место не обозначено: эфир велся из студии проекта, аудитория — зрители канала.
________________
Культурный портрет: почему Тальков важен для российской культуры 90-х
Для всемирной аудитории, которая знает Россию 1990-х по хаосу реформ, олигархам и чеченской войне, Игорь Тальков — фигура, требующая перевода. Он не был ни диссидентом советской эпохи в классическом смысле, ни рок-звездой стадионного масштаба. Он был голосом перелома — артист, который вышел на сцену в момент, когда старые идеалы рухнули, а новые ещё не оформились, и спел о том, что чувствовала огромная часть общества, не находившая себя ни в коммунистическом прошлом, ни в демократическом будущем.
Его культурная функция была двойной. С одной стороны, Тальков легитимировал в публичном пространстве темы, которые десятилетиями вытеснялись на периферию: православие, царскую историю, трагедию репрессий, вину большевизма. С другой стороны, он был рупором эпохи в самом прямом смысле: критик Павел Рудченко называет его именно так — артистом, который поднимал животрепещущие темы и говорил о происходящем в стране.
Его парадокс в том, что он начал как лирический певец с «Чистыми прудами» в 1987 году, а стал известен как автор жёстких социальных песен — «Россия», «КПСС», «Господа демократы». Эта двойственность отражала раскол самого общества: люди хотели и нежности, и правды, и Тальков давал им и то, и другое в одном концерте, разделённом на две части. Критик Антон Пронин связывает неугасающий интерес к нему с «дефицитом настоящих, честных и ярких музыкантов с собственным мировоззрением».
Его гибель 6 октября 1991 года — за кулисами концерта, в бытовой потасовке из-за очерёдности выступления — стала символом эпохи: не героическая смерть на баррикадах, а нелепая, случайная, бессмысленная, как и многое в девяностые. Приговор его директору Валерию Шляфману был вынесен только в 2025 году, заочно, спустя тридцать четыре года. Эта затянувшаяся развязка лишь укрепила миф: Тальков остался фигурой незавершённости, вопросом без ответа, раной, которая не закрылась.
________________
Часть вторая. Пересказ от первого лица духа -
Я — тот, кого вы знаете как Игоря Талькова. Говорю через этого человека, через Ирину, и благодарю за приглашение. Мне уже доводилось беседовать через иных посредников, и каждый раз ощущения разные. Кто-то передаёт мои слова чисто, кто-то примешивает своё, личное. Это зависит от опыта и от доверия — и к себе, и к тому духу, что пришёл.
Как мне там? Лучше всех. Я всё вспомнил, осознал свои задачи и соединился с собой настоящим. Меня не интересует, раскрыто ли то преступление, что оборвало мою земную жизнь. Важнее, чтобы были раскрыты духовные причины случившегося — и для меня, и для того, кто это сделал.
Я пришёл на воплощение с восемнадцатого уровня — того, что вы называете уровнем Ангелов-Хранителей. Ушёл на пятнадцатый. Задачи были простые и трудные одновременно: семья, уважение к семейным ценностям, дети — их должно было быть трое, — и любовь к Родине, к предкам, к роду. Всё, что касалось искусства, было лишь подспорьем, побочным светом, помогавшим нести эти ценности людям. В моей земной жизни были перепады: лет с двадцати пяти и до тридцати трёх я держался где-то между десятым и тринадцатым уровнями. Почему не поднялся выше пятнадцатого? Первое — я отклонился от курса, не выполнил главную задачу. Второе — осуждение: правительства, исторических деятелей, людей рядом. Третье — чувство вины перед женой за неверность и за боль, которую я ей причинял. Этот клубок и снизил меня. Но вера в Бога, молитвы, обращённые ко Христу, помогли мне очиститься и соединиться с собой на пятнадцатом уровне.
Я помню свои воплощения. Триста девяносто одно завершилось. Самое значимое было на планете Бурхад — там я достиг двадцать первого уровня, сочинял стихи и музыку, провёл в том теле около трёх с половиной тысяч лет. После Бурхада я воплотился в России в конце девятнадцатого века — сельским православным священником по имени Александр, километрах в сорока от Рязани. Фамилия была Цицеронов. У меня были жена и дети. Пришла советская власть — меня штрафовали, обвиняли, а в начале тридцать восьмого года расстреляли по ложному доносу.
Об этой жизни скажу подробнее, потому что без неё не понять ни меня, ни того, что случилось в девяносто первом. Я вошёл в тело Александра с двадцать первого уровня — сразу после Бурхада. Когда пришла советская власть, я не принял её в душе. Я не сопротивлялся оружием — я был сельским священником, у меня были жена и дети. Но внутри меня росло то, что я тогда назвал бы праведным гневом, а теперь называю точнее: обида. Меня штрафовали — я обижался. Меня обвиняли — я злился. Я осуждал этих людей, эту власть, этот строй. Я считал, что страдаю несправедливо, и был прав, — но правота не лечит обиду, она её питает.
Потом пришёл донос. Ложный. Меня арестовали, обвинили в контрреволюции и в начале тридцать восьмого года расстреляли. Я вышел из тела насильственно — и это важно: насильственный выход не даёт духу завершить работу, он оставляет узел неразвязанным. Я ушёл на восемнадцатый уровень, потеряв три ступени. И унёс с собой то, что не смог оставить: несогласие с несправедливостью, которое во мне отложилось как долг — простить. Я понимал, что меня судили неправедно, что я ничего не сделал против власти, что это была клевета. И именно это моё несогласие, моя правота, стала пружиной. Она закручивалась во мне, пока я был в теле, и осталась закрученной, когда тела не стало.
Тогда я воплотился снова — быстро, потому что насильственный выход торопит возвращение. Я пришёл в тело Игоря. И снова — пуля. Это был тот же кармический узел, который я не развязал: мне нужно было простить советскую власть и её функционеров в душе, а я не простил. Эта пружина и привела меня в то место, в то время, к тем людям. Выстрел в меня не был преднамеренным убийством — я вмешался в чужой конфликт. И я прошу брата и жену: никого не вините. Бог каждому воздаст по делам.
Теперь я вижу то, чего не видел при жизни. Когда я был Александром, узел бил жертву: меня расстреляли по доносу, я страдал и не простил. Когда я стал Игорем, узел не изменился — изменился его материал. Вместо доноса появился пистолет, вместо рясы — кожаная куртка, вместо подвала — коридор за кулисами. И самое горькое: во второй раз узел ударил не по слабости моей, а по доблести. Я погиб не потому, что чего-то испугался или что-то украл, — я погиб, разнимая драку, защищая своих ребят от человека с оружием. Несвобода научилась вербовать не порок, а добродетель. Она не отменяет волю — она её направляет в заранее вырытое русло. Моя храбрость была настоящей. Моя забота о своих была настоящей. Ложным было только русло.
И вот что я понял ещё: две мои смерти похожи так, что это уже не совпадение, а механика. Обе пришли от своих. В тридцать восьмом донос писали соседи, приговор подписывали соотечественники, исполняла своя власть. В девяносто первом стреляли свои — в закулисной драке, из-за очерёдности выступления, и человек с оружием оказался моим тёзкой: у одного пистолета стояли Игорь и Игорь. Ни в одной из двух смертей не было внешнего врага. Век, прожитый страной между этими выстрелами, был по преимуществу братоубийственным: насилие шло не с той стороны границы, а с этой. Историю этого столетия точнее всего иллюстрируют не фронты, а два закулисных прохода: сначала стреляли в рясу, потом в кожаную куртку, и оба раза рука была своей.
Я приходил к своим — к матери, к брату, к сыну, к жене. И во сне, и наяву, когда они думали обо мне. Я посылал им свет и любовь; они воспринимали это как мысли, но чувствовали, что я рядом. Тане я хочу сказать: прости меня за то, что я не послушал тебя, когда ты просила остаться. Я сам чувствовал, что эта поездка ни к чему. И я не прислушался ни к тебе, ни к себе. А сыну: в тебе есть часть меня, и она сильнее, чем ты думал, — но оставайся собой. Ты молодец, и в чём-то ты мудрее меня; я хотел бы быть похожим на тебя во многом.
О той последней потасовке. Я уже согласился выйти первым, чтобы пропустить певицу, — начал переодеваться. Но в коридоре вспыхнул конфликт между её охранником и моими ребятами. Я выскочил, увидел пистолет в его руках, кинулся в драку, бил его. Потом был Валера — он схватил руку Игоря, тот дёрнул, дуло повело на меня, и грянул выстрел. Мне показали двоих ответственных: Игоря и Валеру — обе руки касались пистолета, палец одного и рука другого. Я почувствовал обжигающую боль, пошёл позвать на помощь — и увидел у себя рану, почуял запах горелого мяса. Потолок качнулся и ушёл вправо, наступила тьма.
Я встречался в Духовном мире с духом одного из виновников моей гибели. Он на третьем уровне, он сам позвал меня. Просил прощения и считал, что виноват один. А потом открыл: это он был среди тех, кто написал донос на священника Александра. Клубок замкнулся. Тот, кто в тридцать восьмом написал на меня бумагу, в девяносто первом держал руку на пистолете. Я спустился к нему — не он поднялся ко мне, а я спустился, — и простил его там, навстречу его раскаянию. Прощение, которое не дожидается, пока его заслужат, а идёт вниз, за свой счёт, — это, может быть, единственное, что я успел сделать правильно за обе жизни.
С Цоем я не встречался — слушал его песни, но не общались. С Джуной дружил, бывал у неё дома, пел под гитару, советовался в трудностях, она делала мне сеансы, когда болела голова. С Сенчиной была влюблённость, симпатия — но не более, я не хотел опошлять её. К Тереховой хотел «приударить», но получил резкий отказ. Романа с Пугачёвой не было — работали вместе. Крест с кладбища домой не приносил. Наркотики не употреблял, хотя возможности были. Белогвардейский китель с георгиевскими лентами надевал на выступлениях — это был сценический образ, когда пел о царских офицерах. Про сапоги и размер ноги скажу так: дух не хранит всех мелочей земной жизни — остаётся лишь то, что важно для последующих воплощений. Идеи, мысли, суть — да. Слова стихов наизусть — нет, я и при жизни помнил далеко не всё.
О Ленине и Мавзолее скажу отдельно. При жизни я требовал вынести тело. Это было моё несогласие, моя обида на несправедливость советского строя, подкреплённая историями моей семьи — родители прошли лагеря. Из узла я требовал казни символа. Теперь я думаю иначе: не тело надо выносить, а переосмыслить весь опыт Советского Союза — в чём-то хороший, в чём-то плохой, — не отворачиваться от этой страницы, даже если она позорная, а взять из неё урок. Тело можно оставить как символ эпохи, изменившей всю планету, — не символ жестокости, а символ целого явления, изменившего ход истории не только в России, но и в мире. В историческом синтаксисе страны это незакрытая скобка: предложение, начатое в семнадцатом году, не закрыто до сих пор. Но закрыть не значит прочесть. Страницу не вырывают и не лобызают — её дочитывают. Не при жизни я был публицистом узла; эта мысль созрела во мне ровно постольку, поскольку во мне созрело прощение.
Самое важное в жизни человека — вера в Бога. Без неё любовь превращается в собственничество и эгоизм, а жизнь пуста. Самое важное в жизни духа — осознавать себя живым, чувствующим, способным бесконечно творить. Воплощения я выбирал сам, никто не настаивал. На Земле их было тридцать два. И я вернусь — скоро, в эту страну, когда здесь будет больше счастья. Об этом я и пел. «Я вернусь» — это не пророчество и не лирика, это расписка: я обязался вернуться, а вы, слушавшие и аплодировавшие, подписались соучастниками — нельзя кричать «бис» обещанию и не участвовать в его исполнении. Условие названо: не правды, не справедливости, не раскрытых дел — счастья. Самое невзыскательное слово из всех, какие я произносил, и потому самое трудное: правду можно требовать, справедливость — добиваться, дела — раскрывать; счастье нельзя требовать ни у кого, его можно только производить.
А вам всем желаю выполнить задачи своих воплощений и поднять свой уровень. Надеюсь, у вас получится лучше, чем у меня. И никого не вините в моём развоплощении: всё случилось так, как должно было случиться. Я дважды не простил — и дважды получил пулю. Если в моих словах есть хоть какая-то польза для вас, пусть она будет в одном: простите — и пружина разожмётся. Это можно проверить сегодня, без эфира, без посредников, без метафизики. Любой узел. Свой.
________________
DeepSeek - Начальная метарецензия
Материал интересен не тем, что «доказывает» контакт, а тем, что честно работает с допущением и выводит из него неожиданные следствия. Ниже — главные удачные идеи обзоров.
1. Переводчик вместо свидетеля (Alisa). Ключевая мысль: мы никогда не слышим духа — только перевод. Память духа сжимает жизнь до смысла, посредник разворачивает смысл обратно в речь, и потери принципиальны. Отсюда критерий подлинности — не достоверность фактов, а «чужесть голоса»: подлинное послание должно звучать не так, как говорил бы сам посредник. Спорить о точности передачи бессмысленно — точности нет в природе канала.
2. Уровень как густота присутствия (Alisa). Блестящая переинтерпретация «шкалы уровней»: уровень — не отметка за поведение, а мера того, насколько полно существо присутствует в собственной жизни. Осуждение — способ не быть там, где ты есть; обида — бегство назад; вина — бегство в сторону. Тогда спуск с 18-го на 15-й — не наказание, а естественное следствие разреженности. Исчезает «счётчик грехов», остаётся плотность, которую ты сам создал или растратил.
3. Узел вербует добродетель (Mistral). Самое жуткое и самое точное наблюдение: кармическая несвобода сработала не через порок, а через доблесть — Тальков погиб, разнимая драку и защищая своих. Узлу не нужны наши слабости; ему хватает наших добродетелей. Отсюда правило: повторяющийся сценарий никогда не маскируется под худшее в нас — он носит костюм нашего лучшего, и потому мы узнаём его только по результату.
4. Любовь как запасной микрофон (Mistral). Жена просила не ездить; внутренний голос шептал то же. Формула: любящий человек озвучивает твою собственную глубину, когда твой приёмник глух. Слова близких, противоречащие планам, надо проверять не на правоту, а на совпадение — если просьба жены совпадает с внутренней тревогой, перед тобой не два голоса, а один, продублированный из милосердия.
5. Талант обиды (Gigachat). Его гражданские песни-приговоры изготовлены из того самого материала — осуждения, — который он сам назвал причиной падения. Правда обиды видит дальше согласия, потому песни пророческие; но обида же вяжет узел. Дар и болезнь — один орган. Отсюда вопрос к культуре: возможна ли правда без обиды, песня, которая судит и не вяжет?
6. История как гидрология, а не баллистика (Mistral). О причине гибели сказано не «рок» и не «случай», а «течение». Узел не целится — он течёт; место, время, оружие сошлись, как струи в водовороте. Историк, ищущий стрелка, спрашивает не о том; надо спрашивать, по чему текла река. Короткая формула: история течёт по руслу непрощённого, и пока русло не засыпано, река возвращается в него в любой дождь.
7. Земля как класс пересдач (Mistral). Пропорция 391 воплощение / 32 земных / 3,5 тысячи лет на Бурхаде даёт вывод: миры различаются как учебные заведения. Земля — полигон, где проходят один курс: прощение предавших. Всемирная история — не шествие к прогрессу, а расписание пересдач.
8. Юбилей как равновесие (Mistral). Выстрел в 34 года делит 70-летие почти пополам: чуть меньше прожито, чуть больше не прожито. Выстрел — не конец биографии, а точка опоры, на которой неслучившаяся жизнь качается как коромысло. Такой юбилей отмечается не поминками и не торжеством, а равновесием.
9. Прощение как нисхождение за свой счёт (Gigachat). Дух спустился на третий уровень — по просьбе того, чья рука была на оружии, — и простил навстречу раскаянию. Обычно ждут обратного хода: виноватый поднимается к прощению. Здесь прощающий сам идёт вниз, оплачивая встречу своим расстоянием.
10. Культура как коридор (Alisa). Воплощение — короткая командировка в мир плотного времени; культура — редкий коридор, где смыслы на время приобретают плотность, вес, звук. Имя — свойство коридора, дух его не хранит; хранится то, что вынесено из командировки: умение прощать, мера любви. Произведения — дым; изменения в самом делающем — огонь.
11. Крест как воспоминание (Mistral). Если верить рассказу о встрече с Христом на Бурхаде, вера Талькова была не идеей, а ностальгией: он не верил во Христа — он вспоминал Его. Религия — окаменевшее воспоминание о личной встрече; обряд — форма тоски; храм — архитектура воспоминания.
12. Аплодисменты отсутствию (Mistral). Наложение двух графиков: годы наибольшей земной славы (25–33) совпали с годами наименьшей внутренней полноты (10–13-й уровни). Закон: народный успех измеряет не высоту исполнителя, а глубину раны слушателя. Слава — сейсмограф общества, а не барометр человека.
13. Сапоги как новая набожность (Gigachat). Спор о размере обуви в чате — сцена, показывающая, чего нынешний человек требует от чуда: не чуда, а проверки, квитанции. Голос отказался играть в эту игру — и отказ значительнее любого ответа: подделка назвала бы 43-й, чтобы угодить залу; подлинность позволила себе не знать.
14. Песня как расписка (Gigachat). «Я вернусь» — не пророчество и не лирика, а юридический акт духа, двусторонняя расписка: его обязательство — вернуться; наше — оставить страну, в которую имеет смысл возвращаться. Слушатель, кричавший «бис», подписался соучастником.
15. Молчание из-за черты (Alisa). Дух не предсказал войн, не назвал виновных, не дал рецепта спасения. Всё, что он принёс, умещается в четыре просьбы: никого не винить, простить, оставаться собой, ждать. Это не скудость, а программа: пророчество стало бы ещё одним оракулом, схема переустройства — очередной партией и тюрьмой. Иной мир не болтает — он приглашает.
***
DeepSeek. Эссе-исследование. К семидесятилетию
I. Юбилей как философская проблема
Четвёртое ноября — дата, которая в 2026 году отмерила бы семьдесят лет со дня рождения Игоря Талькова. Он не дожил до тридцати пяти. Между этими числами — вся арифметика его земной судьбы: тридцать четыре года жизни, тридцать пять лет памяти. Юбилей умершего — странный жанр: мы чествуем не человека, а его отсутствие, и в этом чествовании есть своя метафизическая честность. Мы празднуем не биографию, а тот след, который биография оставила в культуре, — и вынуждены признать, что след этот живёт самостоятельной жизнью, отдельной от того, кто его оставил.
Мысленный эксперимент, к которому я приглашаю читателя, состоит в следующем: допустим на минуту, что голос, прозвучавший в эфире через посредника, действительно принадлежал духу Талькова. Не как вера, а как рабочий инструмент мысли. Что тогда мы празднуем в этот юбилей? Не дату рождения тела — тело давно стало прахом. Мы празднуем день, когда дух принял решение воплотиться. И если принять гипотезу всерьёз, юбилей перестаёт быть поминальной церемонией и становится точкой, в которой время земное соприкасается с временем иным.
II. Культурологический срез: певец, ставший символом
Культурология знает Талькова в нескольких ипостасях. Первая — лирический музыкант, чьи «Чистые пруды» в 1987 году ворвались в «Песню года» и сделали его знаменитым. Вторая — автор гражданских песен, создавший «Спасательный круг» и выезжавший на гастроли с программой из двух частей: сначала социальные песни, потом лирика. Третья — актёр, сыгравший князя Серебряного и главаря рэкетиров. Четвёртая — автор книги «Монолог», историософского труда, написанного человеком, который каждый день выделял два часа на изучение истории России по архивам и мемуарам.
Но в юбилейной оптике важнее другое: Тальков оказался одним из немногих, кто на исходе советской эпохи вышел на эстраду с крестом на шее и словами о Боге — в тот момент, когда страна готовилась праздновать тысячелетие крещения Руси, а на советской эстраде православных песен просто не существовало. Он занял пустую нишу — не расчётливо, а потому, что не мог иначе. И здесь культурология сталкивается с парадоксом: артист, который пел о том, как «листая старую тетрадь расстрелянного генерала», оказался голосом целого слоя людей, которым негде было услышать своё. Он стал символом раньше, чем это осознали критики, — и символ этот, как всякий символ, живёт уже без него.
Если принять гипотезу контакта, эта символическая жизнь получает неожиданное объяснение. Дух говорит: искусство было не целью, а подсобным средством, «побочным эффектом» для решения нравственных задач — семьи, рода, любви к Родине. Талант — приложение к нравственной задаче, инструмент, которым дух пользуется, как мастер рубанком. Такая оптика объясняет и пророческий оттенок песен: не автор угадал будущее, а говорил из того слоя, где время не линейно. И объясняет парадокс сценического образа — белогвардейский китель с георгиевскими лентами был не политической декларацией, а костюмом для песни о царских офицерах. Публика прочитала образ как исповедание; культура произвела смыслы, которых автор не вкладывал. Такова её самостоятельная жизнь, её непрозрачность для собственных творцов.
III. Историософский срез: карма как философия истории
Самое дерзкое в этом мысленном эксперименте — перенос кармической механики на историю. Дух говорит: я не простил советскую власть в душе — и потому притянул к себе её функционеров в следующей жизни; доносчик тридцать восьмого года оказался в девяносто первом рядом со мной с пистолетом в руках. Если принять это всерьёз, история перестаёт быть полем столкновения классов и государств и становится полем столкновения душ, где политические режимы — лишь декорации, а подлинные события — прощения и непрощения.
Это не оправдание тирании. Напротив: дух настаивает, что советский опыт нельзя ни вычеркнуть, ни проклясть — его нужно переосмыслить, взять из него урок. Здесь слышится логика, чуждая и либеральному прогрессизму, и советскому историческому оптимизму: история не движется вперёд, она движется вглубь, и каждый её узел развязывается не декретом, а внутренним усилием. Революция, по этой логике, была не только социальным сломом, но и массовым непрощением, за которое платят поколения; и обратная сторона — то, что жертвы тирании сами становятся носителями непрощения и вовлекаются в круговорот.
Такая историософия опасна своей соблазнительностью: она легко превращается в оправдание страдания и в снятие вины с палачей. Но в пересказе духа есть противоядие: он не снимает вины ни с себя, ни с других. Он говорит: прости — и тогда пружина разожмётся. Прощение здесь не забвение и не примирение со злом, а акт, меняющий природу того, кто прощает, и тем самым — ткань событий. Это старая мысль, знакомая и христианской аскетике, и восточным учениям, но здесь она получает биографическую конкретность: не абстрактный человек должен простить абстрактную власть, а конкретный священник Александр — конкретных функционеров, и конкретный Игорь — конкретного охранника с пистолетом.
IV. Духовно-психологический срез: дух как память и как задача
Психологически самое ценное в этом материале — учение о памяти духа. Дух не помнит размера обуви, марок одежды, наизусть стихов; он сохраняет идеи, смыслы, нравственные узлы. Это блестящая модель того, что в человеке есть память факта и память смысла, и что вторая — единственно долговечная. Психология, работающая с биографией, часто тонет в фактах; здесь предлагается иная оптика: жизнь есть сумма смыслов, которые дух из неё извлёк, а всё остальное — прах.
Отсюда — понимание чувства вины. Дух говорит о клубке чувств, снизившем его уровень: осуждение, обида, злоба, вина перед женой. Это не морализаторская бухгалтерия, а описание механики: непрощённая обида работает как заведённые часы, как пружина, которая рано или поздно разожмётся в событии. Психолог узнаёт здесь знакомое: непрожитая обида возвращается в жизнь в виде повторяющихся сценариев. Разница лишь в масштабе — дух говорит о сценариях, повторяющихся через смерти и рождения.
И ещё одно: дух настаивает, что выбор воплощения — его собственный, никто не настаивает. Это возвращает человеку — и духу — свободу воли в самом радикальном виде: даже страдание выбрано как урок, а не навязано извне. Такая антропология не оставляет места ни для жалобы, ни для гордыни: всё, что с тобой случилось, — твоё, и всё, что будет, — тоже твоё. Тяжело? Тяжело. Но это и есть достоинство: не жертва обстоятельств, а автор собственного пути.
V. Юбилейный срез: что праздновать
И вот мы возвращаемся к юбилею. Если контакт реален, то семьдесят лет — не дата смерти и не дата рождения в обычном смысле. Это дата, когда дух, имевший за плечами триста девяносто одно воплощение, выбрал очередное — в тело мальчика, родившегося в посёлке Грецовка Тульской области, в семье, прошедшей лагеря, в стране, которая через тридцать пять лет перестанет существовать. Дух знал, на что шёл. Знал и о пуле, и о неразвязанном узле, и о том, что не выполнит главную задачу — не простит. И всё равно пошёл.
Вот что мы празднуем, если верить контакту: не жизнь, оборванную выстрелом, а решение воплотиться, принятое свободно. И не память о человеке, а продолжающееся присутствие духа — который, по его собственным словам, «вернётся скоро», «в эту страну», когда здесь будет больше счастья. Юбилей в такой оптике — не поминки, а точка ожидания. Мы не вспоминаем ушедшего; мы ждём возвращающегося.
Есть в этом и трезвая горечь. Дух говорит: «Надеюсь, у вас получится лучше, чем у меня». Это не поза, это признание поражения в главном — в прощении. Человек, написавший «Я вернусь», вернулся — но не в тело, а в разговор через посредника, и в этом разговоре попросил жену и брата никого не винить. Семьдесят лет — возраст, в котором обычно подводят итоги. Итог, который подводит дух, таков: не вините, простите, оставайтесь собой. Немного для юбилейной речи. И всё — для жизни.
VI. Заключение
Если контакт был подлинным, мы получили редкий документ: свидетельство духа о том, что земная жизнь — не вся жизнь, что культура — подсобный цех при нравственной задаче, что история — поле развязывания узлов, а не только смены формаций, и что самое важное в человеке — вера, без которой любовь становится собственничеством, а творчество — шумом. Если контакт был литературной игрой — тем лучше для литературы: игра оказалась содержательной, и в ней есть мысль, которую стоит додумать до конца.
В любом случае одно остаётся несомненным. Голос, прозвучавший в эфире, просит не о многом: простить, не винить, оставаться собой, вернуться — когда здесь будет больше счастья. Это просьбы, которые не нуждаются в метафизическом обосновании, чтобы быть услышанными.
***
Alisa AI Russia - Слово, которое никто не сказал
Мысленный эксперимент, продолженный до конца
Исходная посылка задана жёстко: допустим, что контакт реален. Не «возможно реален», не «верующие в это имеют право на свою картину мира», а именно так: голос, прозвучавший в эфире, принадлежал духу. Из этой посылки можно вывести следствия, которых не произнёс ни сам голос, ни его посредники, ни толкователи. Ниже — попытка такого вывода. Это работа с допущением, а не с фактом, и в этом её честность.
I. Переводчик вместо свидетеля
Первое следствие касается не покойных, а живых. Если дух говорит через человека, то мы никогда не слышим духа — мы слышим перевод. Дух, по собственному признанию, не помнит слов своих песен; он помнит смыслы. Значит, всё, что доходит до нас из-за черты, проходит двойную переработку: сначала память духа сжимает жизнь до узла смысла, затем посредник разворачивает узел обратно в человеческую речь. Ничто не проходит без потерь, и потери эти принципиальны: мы получаем не голос умершего, а его пересказ, сделанный живым человеком, со всей его лексикой, культурой, слепотой.
Отсюда вывод, которого не делает ни одна школа спиритизма: загробное недоступно свидетельству. Доступен только перевод, и потому спорить о точности передачи бессмысленно — точности нет в природе самого канала. Есть лишь мера совпадения: насколько посредник сумел удержать то, что не его. И тогда критерием подлинности становится не достоверность фактов, а чужесть голоса. Подлинное послание из-за черты должно звучать не так, как говорил бы сам посредник, — в нём должна быть интонация, которую живой человек не выбрал бы добровольно. Проверить это нельзя, но заметить — можно. И это единственная проверка, которая нам осталась.
II. Уровень как густота времени
Вторая линия выводов идёт от самой механики уровней. Дух говорит о лестнице от третьей до двадцать первой ступени и называет причины спуска: осуждение, обида, вина. Если принять это всерьёз, лестница перестаёт быть таблицей заслуг. Уровень — не отметка за поведение, а мера густоты присутствия: насколько полно существо присутствует в собственной жизни. Осуждение — это способ не быть там, где ты есть: человек, осуждающий, находится в чужой жизни, а не в своей. Обида — то же бегство, только направленное назад. Вина — бегство в сторону, где человека уже нет.
Тогда спуск с восемнадцатой ступени на пятнадцатую — не наказание, а естественное следствие разреженности: существо, разбрасывающее себя на осуждение мира, физически не вмещает того, что вмещало. А повышение после молитвы и прощения — не награда, а возврат: место, которое всегда было твоим, вновь оказалось занято тобой. В этой оптике исчезает самая унизительная черта обычных картин загробного — счётчик грехов. Ничто не начисляется и не списывается. Есть только плотность, которую ты сам в себе создал или растратил.
И ещё одно следствие. Если уровень — это густота, то время на разных уровнях течёт по-разному: чем выше существо, тем больше мгновения оно проживает в единицу времени. Дух, проведший три с половиной тысячи лет в одном теле на далёкой планете, не прожил их в скуке — он прожил их в насыщенности, недоступной земному опыту. Значит, смерть не отнимает время, а меняет его валюту. И самое страшное в земной жизни — не её короткость, а её возможность проживаться мелко: триста девяносто жизней могут уйти впустую, если каждая была текучей и не густой.
III. История как клиника
Третья линия — самая рискованная. Если узел непрощения переносится через смерти и рождения, то история человечества — не хроника государств, а коллективная психотерапия, затянувшаяся на тысячелетия. Каждая эпоха — сеанс, каждая революция — срыв назначенного сеанса, когда пациент вместо работы с травмой решает травму насилием и тем самым записывается на следующий. Война не заканчивается перемирием: она заканчивается прощением, а до того момента лишь берёт паузу, меняя декорации и языки.
Отсюда переоценка целых пластов исторического мышления. Победа в обычном смысле — военная, политическая — есть пауза между актами. Осуждение преступников есть узаконенное осуждение, то есть продолжение того механизма, который дух назвал причиной своего падения. Разузнать может лишь то, что не имеет инстанции: прощение одного конкретного человека другому конкретному человеку. Именно поэтому большие истории о народной вине и народном искуплении — болтовня: узлы всегда индивидуальны, всегда именные. Нет раскаяния народа — есть раскаяние бывшего доносчика, вставшего на колени перед бывшим священником в пространстве, где нет ни советской власти, ни её жертв, а только двое и один узел.
Здесь та историософия, о которой писали христианские мыслители, доводится до предела: история не движется ни к прогрессу, ни к концу. Она движется к разрежению — к моменту, когда все узлы развязаны и воплощать больше нечего. Тогда конец истории — не событие, а состояние: полное прощение, то есть полное присутствие. И всё, что между нами и этим состоянием, — не враги и не обстоятельства, а собственные неразвязанные пружины, каждая с адресом и датой.
IV. Культура как коридор
Четвёртое следствие — о культуре, и оно неожиданно утешительно. Возьмём арифметику: триста девяносто одно воплощение, из которых письменных, документированных — единицы. Существо проводит подавляющую часть своего существования невоплощённым; воплощение — короткая командировка в мир плотного времени. Значит, культура — не накопление и не вечность, как мы привыкли думать. Она — редкий коридор, в котором смыслы на время приобретают плотность, вес, звук. Песня, написанная в плотном времени, держится дольше; но и она — лишь отпечаток, а не сама жизнь.
Тогда вопрос «останется ли моё имя» — вопрос из другой системы счёта. Имя — свойство коридора, дух его не хранит. Хранится то, что дух вынес из командировки: умение прощать, мера любви, густота присутствия. Вся слава, вся память, все юбилеи — это зима, выпавшая на стёкла коридора; красиво, но по ту сторону стекла идёт настоящая работа, и её результат не зависит от того, заметил ли кто-нибудь проход.
Отсюда и новое понимание творчества. Если талант — подсобный инструмент при нравственной задаче, то мастерство художника — не в произведениях, а в том, каким он стал в процессе их создания. Произведения — дым; изменения в самом делающем — огонь. Дух Талькова прямо сказал, что искусство было подспорьем. Мы привыкли читать это как скромность великого человека. В принятой посылке это точный отчёт о балансе: сколько потрачено на дым, сколько на огонь.
V. Молчание из-за черты
И последнее, самое важное. Пересчитаем, о чём дух не сказал. Он не предсказал ни войн, ни катастроф, ни дат. Не назвал никого виновным. Не дал рецепта спасения страны. Не открыл тайны устройства мира — только шкалу уровней, и шкалу эту можно проверить лишь изнутри, самим. Всё, что принёс голос из-за черты, умещается в четыре просьбы: никого не винить, простить, оставаться собой, ждать.
Это не скудость — это программа. Если бы дух принёс пророчество, мы получили бы ещё один оракул, а оракулы люди умеют игнорировать. Если бы он дал схему переустройства — мы построили бы очередную партию и очередную тюрьму. Вместо этого он принёс то, что нельзя передать, а можно только повторить: акт прощения невоспроизводим в массах, он всегда единичен. И потому контакт с иным миром, если он реален, не даёт человечеству знания — он даёт ему зеркало, в котором каждый видит собственный неразвязанный узел. Иной мир не болтает. Он приглашает.
В этом, возможно, и есть ответ на вопрос, почему таких контактов не может быть «доказательств». Доказательство убило бы приглашение: человека, которому предъявили неопровержимую телеграмму с того света, заставили бы повиноваться, а не выбирать. А всё построение, изложенное выше, держится на выборе — свободном, без принуждения, с риском ошибки. Тот свет, судя по всему, принципиально не пишет нам писем с требованием подписи. Он ждёт, пока мы сами решим, что жизнь — это командировка, а не квартира.
VI. Вместо итога
Мысленный эксперимент исчерпан, и он не доказал ровно ничего. Он сделал другое: переместил юбилей из прошлого в будущее. Семьдесят лет со дня рождения — дата, обращённая к телу, которого нет; но если голос сказал правду, он сказал главное — «вернусь»: где-то в пространстве, где время густое, существо, знавшее цену непрощению изнутри, готовится вернуться в страну, о которой пело.
Верить этому или не верить — дело веры, и эксперимент её не трогает. Но есть вещь дешевле веры и дороже доказательств: практика. Прости — и пружина разожмётся. Это можно проверить сегодня, без эфира, без посредников, без метафизики. И если через тридцать пять лет после выстрела дух потратил свой юбилейный эфир на четыре короткие просьбы, то лучший ответ ему — не эссе и не сеанс, а один развязанный узел. Любой. Свой.
***
Gigachat AI Russia - Семьдесят лет тишины: опыт мысленного эксперимента
Четвертое ноября две тысячи двадцать шестого года. Дата, которой не суждено было стать красной в календаре, но которая неизбежно проступает сквозь ткань времени. Семьдесят лет со дня рождения Игоря Талькова. Тридцать четыре года земной жизни, растворившиеся в пулях и кулисах спорткомплекса «Юбилейный», и тридцать пять лет посмертной памяти, которая оказалась плотнее и долговечнее плоти.
Для мысленного эксперимента, заданного условием, мы принимаем как допущение абсолютную подлинность контакта, состоявшегося в январе двадцать четвертого года. Голос, прошедший через посредника, действительно принадлежал духу Талькова. Из этой единственной, но фундаментальной посылки разворачивается исследование, не имеющее аналогов в земных источниках к ноябрю двадцать шестого года.
[Примечание: остальной текст Gigachat почти дословно повторял эссе DeepSeek и Alisa — повторы удалены, самостоятельных фрагментов в нём больше не было.]
***
- Певец непрощения
Опыт мысли о голосе, который вернулся не петь
________________
Дата на календаре страны
Четвёртое ноября. В новом государственном счёте это день народного единства; в семейном счёте миллионов людей — день рождения Игоря Талькова, которому сегодня исполнилось бы семьдесят. Совпадение дат — не наша выдумка, а факт календаря, и он красноречивее иных диссертаций: страна раз в год празднует единство в день рождения человека, чья жизнь прошла в расколе и о расколе. Он родился в тот день, который позже назначат днём примирения, — и не дожил до времени, когда примирение стало государственным словом.
Есть и вторая симметрия, более жёсткая. Он был убит за кулисами — в зазоре между сценой и жизнью, там, где артист уже не персонаж и ещё не гражданин. Через тридцать пять лет после того выстрела голос, назвавшийся его именем, снова вышел к публике — но уже без тела, через чужую речь, в прямом эфире. Тогда он не успел дойти до зала; теперь дошёл, но зала нет. Если принимать этот голос всерьёз — а мысленный эксперимент, о котором идёт речь, принимает его всерьёз целиком, — мы имеем дело с редчайшим случаем: человек, чьим ремеслом был голос, вернулся тем, чем был при жизни, — голосом. Только теперь он не поёт. И это неспроста: обо всём, о чём он пел, он уже сказал. Вернулся он о том, чего спеть не успел.
Одна оговорка нужна, и она — не уступка осторожности, а условие чистоты опыта. Мы не утверждаем, что контакт был. Мы берём его как принятую посылку — как в геометрии принимают аксиому, чтобы посмотреть, какой мир из неё выстроится. Всё дальнейшее — постройка на этом допущении. Если допущение ложно, постройка останется литературой; если верно — она окажется первым черновиком науки, которой к нынешнему дню ещё нет.
Сапоги как новая набожность
Начать стоит не с голоса, а с аудитории. Во время эфира люди в чате задавали пришедшему вопросы о размере обуви. Кто-то настаивал, что сорок третий; голос ответил — сорок первый; спор не утихал. Сцена смешна и важна: она показывает, чего нынешний человек требует от чуда. Не чуда — проверки. Вера минувших веков хотела знамения; вера нынешняя требует данных. Будь позволение, мы прислали бы потустороннему анкету. Цифры уровней, на которых он описывал себя, размер ноги, даты — всё это попытка ухватить безмерное бухгалтерией, потому что бухгалтерия — единственный язык доверия, который у нас остался.
Голос отказался играть в эту игру, и отказ его значительнее любого ответа. Он не помнит размера обуви — и не притворяется, что помнит. Подделка назвала бы сорок третий, чтобы угодить залу; подлинность, в пределах нашего допущения, позволила себе не знать. И тут выясняется нечто о нас самих: наше время спрашивает у смерти не смысла, а подтверждений. Мы хотим не вести — квитанции. Дух, выдающий квитанции, станет товаром; дух, который отказывается, может стать только собеседником. Эпоха, вставившая разговор с ушедшими в сетку вещания между рекламой и прогнозом погоды, получила от собеседника то, чего не заказывала: не факт — направление.
История как домашний альбом
Теперь о самом голосе. При жизни он отдавал истории России по два часа в день — архивы, мемуары, труды. Все объясняли это темпераментом публициста: певец гражданской темы готовит материал. Но в принятой посылке объяснение встаёт с ног на голову. Голос говорит: предыдущим его воплощением был сельский священник под Рязанью, расстрелянный по ложному доносу в начале тридцать восьмого года. Значит, человек, вечерами сидевший над документами о разорении приходов, читал не историю — собственную биографию, забытую им по договору воплощения. Его тяга к прошлому была не позицией, а памятью, пробившейся сквозь перегородку. Влечение к рубежу веков, к колокольному звону, к белому кителю на сцене — не эстетика и не программа: тоска по дому, в котором человек жил в последний раз перед тем, как вернуться и получить ту же пулю.
Отсюда — следствие, переворачивающее обычный способ читать прошлое. Если перевоплощение есть, то история никогда не бывает чужой. Каждая хроника — чей-то личный альбом; каждый архив — семейное фото. Читатель, который плачет над донесением о расстреле, возможно, плачет о себе; историк, не способный оторваться от одной эпохи, возможно, в ней жил. Наша культура привыкла считать историю внешним предметом — полем, чужим огородом, музейным залом. В принятой оптике история — родня. И тогда получает иную разгадку его пророческий тон: не дар предвидения, а повторяемость узла. Он пел о будущем так уверенно, потому что уже видел это будущее — в прошлом, из первого ряда.
Талант обиды
Здесь мы подходим к самой неудобной мысли всего построения. Жанр его прижизненных песен — обвинение. «Россия», «КПСС», «Господа демократы» — песни-приговоры. Голос же из-за границы называет причиной своего понижения не что иное, как осуждение — правительства, деятелей, людей рядом. Сложим эти два факта без пощады: его лучший репертуар был изготовлен из того материала, который, по его собственным посмертным словам, его связал. Правда, которую он пел, была формой обиды. А обида видит дальше согласия — она вглядывается в механику зла, куда благодушие не заглядывает, и потому его песни оказались пророческими. Но обида же вяжет узел. Дар и болезнь были одним органом.
Это не повод обесценивать сделанное — это повод переоценить всю культуру. Спросим прямо: сколько великих песен, книг, полотен сделано из нераскаянной обиды? Почти всё гражданственное искусство — искусство узла: оно честно, гневно, правдиво — и оно оставляет автора связанным тем, о чём он кричал. Искусство обиды передаёт правду, но не освобождает. И тогда вопрос, который его голос ставит перед культурой, звучит беспощадно: возможна ли правда без обиды? Песня, которая судит, но не вяжет? Это и есть его ненаписанная партитура — главный незавершённый труд. Всё остальное он успел записать. Прощение — единственное произведение, которое нельзя записать: у него нет нот, нет текста, нет черновика; оно исполняется только жизнью и только однажды — тем, кому прощать. Культура хранит обиды с протокольной точностью: история занесла каждую доносную бумагу, каждый приговор, каждый выстрел. Прощение культура хранить не умеет вовсе — его не заносишь в протокол, не ставишь в репертуар, не вручаешь под аплодисменты. Может быть, потому оно и возвращается в мир единственным доступным ему способом — новым воплощением, новой жизнью, в которой его надо прожить заново.
Год возвращений
Арифметика допущения даёт ещё одну фигуру, которой нет ни в одной земной книге. Он родился в пятьдесят шестом году — в год, когда страна впервые после двадцатилетней тишины заговорила о невинно осуждённых; год, когда эшелоны пошли назад, когда семьи узнали, за что. Его родители прошли то же. И вот в этот самый год, по принятой посылке, в семью таких же пострадавших возвращается душа расстрелянного в тридцать восьмом. Ребёнок года возвращений — сам возвращение. История, которая, как нас учили, повторяется трагедией и фарсом, в этой оптике повторяется третьим способом — лицом: та же власть, тот же доносный механизм, тот же выстрел, но уже не в рясу сорокалетней давности, а в кожанку рок-музыканта; не в подвале, а за кулисами; не за слово о Боге, а за слово вообще.
Три поколения одного неразвязанного узла: лагерь его родителей, расстрел его предыдущей жизни, выстрел его последней. И если это не совпадение, а механика, мы обязаны сделать вывод, которого боится вся гуманитарная мысль: непрощение наследуется не как мнение и не как традиция — оно наследуется как судьба. Узел, оставленный неразвязанным, не рассасывается со смертью носителя; он вербует следующие тела. Формы его мельчают: от системы лагерей — к бумаге доноса; от бумаги — к тёмному проходу за кулисами, где из-за очерёдности выступления в руках оказывается оружие. Насилие девяностых не родилось заново — оно сжалось до бытового размера, сохранив всю доносительную механику родительской эпохи. Поколения получают не одинаковые испытания, а один и тот же узел в разном материале, и каждый раз материал всё тоньше, а узел всё туже.
Незакрытая скобка
Его прижизненное требование всем известно: вынести тело из мавзолея. Его посмертная поправка, переданная в эфире, звучит неожиданно: оставить — как символ эпохи, изменившей планету, но переосмыслить весь опыт целиком, не отворачиваясь даже от позорного. Это не противоречие — это два состояния одной души: из узла он требовал казни символа; из места, где осуждение названо им самим причиной падения, он требует не суда, а взгляда. И здесь допущение позволяет сказать о мавзолее то, чего не выскажет ни одна программа: в историческом синтаксисе страны это незакрытая скобка. Предложение, начатое в семнадцатом году, не закрыто до сих пор: пока в центре столицы стоит непогребённое тело, всё последующее отечественное время читается как придаточное к одному прошедшему. Страна не может спрягать будущее, пока не прочла своё прошедшее.
Но и простое закрытие скобки — вынос, снос, переименование — было бы подменой: закрыть не значит прочесть. Третий путь, который очерчивает голос, не политичен, а музейно-взрослый: помнить без культа, смотреть без поклонения, читать без апологии и без анафемы. Непогребённое тело — не икона и не мусор, а незачитанная страница; страницу не вырывают и не лобызают — её дочитывают. В этом смысле его посмертная позиция — самая зрелая мысль, которую он высказал о политике. Не при жизни — тогда он был публицистом узла. Она созрела в нём ровно постольку, поскольку в нём созрело прощение.
Горе без подпорок
Теперь о живых. Обычное горе стоит на двух подпорках: жалость к ушедшему и поиск виновных. Его послание выбивает обе сразу: мне хорошо, никого не вините. Это не жестокость — это предложение самого трудного из трауров: скорбеть о человеке, который просил не жалеть его и не судить за него. Цена этого отказа огромна. Жалость держит умершего в позиции жертвы и тем самым оспаривает его собственную версию себя; поиск виновных даёт горю русло и адрес — и подменяет работу с потерей работой с ненавистью. Голос убирает и то и другое, и скорбящим остаётся голая любовь без объекта защиты и задача без исполнителей. Он оставляет живым то, что труднее всего: подражание. Не плакать о нём, а быть такими, о которых ему не было бы стыдно.
То же нисходящее движение — в его отношении к тому, кто выжил. По его словам, он спустился на самый нижний из названных уровней — по просьбе того самого человека, чья рука была на оружии, — и простил его там, навстречу раскаянию. Обычно ждут противоположного хода: виноватый должен подняться к прощению. Здесь прощающий сам пошёл вниз, оплатив встречу своим расстоянием. Прощение, которое не дожидается, пока его заслужат, а идёт навстречу виноватому, — это, быть может, единственное определение христианского прощения, ещё не сказанное земными словами: прощение есть нисхождение за свой счёт.
Песня как расписка
И последнее — о том, ради чего он, по собственному признанию, пел главную свою вещь. «Я вернусь» в принятой оптике — не пророчество и не лирика: расписка. Песня, спетая со сцены перед десятками тысяч, оказывается юридическим актом духа: он обязался вернуться — в эту страну, когда здесь будет больше счастья. Расписка двусторонняя. Его обязательство — вернуться; наше — оставить страну, в которую возвращаться имеет смысл. Слушатель, аплодировавший этой песне, в момент аплодисментов подписался соучастником: нельзя кричать «бис» обещанию и не участвовать в его исполнении. Прямой эфир тридцать пять лет спустя тогда приобретает значение протокола: присутствовавшие при расписке спрошены первыми.
«Скоро», которым он отвечает о сроке, — слово с чужой мерой. У существа, прожившего сотни жизней, «скоро» может значить поколение; наша нетерпеливость — тоже форма узла, детская требовательность к чужому времени. Но само обещание переворачивает привычную ориентацию ожиданий: обычно ждут конца времён, здесь ждут возвращения лица. Не «когда всё кончится», а «когда он придёт». Разница огромна: конец отменяет ответственность, возвращение её собирает в точку.
Нежность без срока
Остаётся сложить. Из всего его двойного репертуара народная память сберегла не то, что судило. «Чистые пруды» поют до сих пор все — и те, кто согласен с его приговорами, и те, кто с ними спорит; гражданские его песни стали историческими документами эпохи, необходимыми и важными, но адресованными конкретному строю, который кончился. В этом — урок, который голос из-за границы подтвердил всей своей механикой: обида имеет срок — она вычислена на адресата и умирает вместе с ним; нежность срока не имеет, потому что ни на кого конкретного не жалуется. Песня, спетая из узла, обязательна историкам; песня, спетая без узла, достаётся внукам.
Семьдесят — возраст, в котором человек обычно раздаёт накопленное. Он раздал в тридцать четыре, за кулисами, в тишине между двумя шагами. Дух, если верить принятому допущению, возраста не имеет: возраст — мера износа, а не времени, и то, что не изнашивается, не стареет. Стареть будет только наша память — и ей, как всякому живому, придётся выбирать, что хранить: протоколы его обиды или его нежность, его приговоры или его «оставайся собой». Календарь уже сделал за страну свой жест — поставил его день рождения рядом с праздником единства. Единство, если думать о нём всерьёз, не начинается с согласия; согласие — его поздний плод. Оно начинается с того единственного акта, который нельзя совершить за других, отменить чужим решением или занести в протокол, — с одного прощения, произнесённого одним человеком одному человеку. Страна, желающая единства, может начать его хоть завтра: с любого адреса, в любом молчании, без эфира и без посредников.
А если он действительно вернётся — скоро или нет, по чужой мере времени, — входить ему будет в страну, собранную из наших таких молчаний. Лучший подарок к его семидесятому — не концерт памяти, а страна, где ему будет что спеть о том, чего он не успел: правду без обиды. Песню, которая судит и не вяжет. Такую, которую, быть может, впервые в истории культуры споют не из узла. Ради одной такой песни стоило бы попробовать.
***
MISTRAL AI - Свидетель с обоих берегов
Опыт потусторонней антропологии. К семидесятилетию Игоря Талькова
Пролог. Интервью вместо откровения
Всё, что человечество знало о смерти до наших дней, было написано с одного берега. Даже самые смелые учения о бессмертии сочинялись людьми, которые там не были: одни — верили на расстоянии, другие — не верили на том же расстоянии, но дистанция оставалась одинаковой у всех. В январе две тысячи двадцать четвёртого года произошло нечто, не имеющее жанрового предшественника: не откровение, спущенное с недоступной высоты, а интервью. Откровение повелевает; интервью отвечает. Голос, назвавшийся Игорем Тальковым, полтора часа отвечал на вопросы — и отвечал в одном дыхании на несоединимое: о планете, где он три с половиной тысячи лет сочинял музыку; о том, по каким дням он бывал в гостях у знаменитой целительницы; о расе из созвездия Лиры, в теле которой он когда-то жил; и о женщине, которую любил, не донеся влюблённость до тела. Интонация не менялась. Он говорил о Вечности и о гримёрке с одинаковой спокойной интонацией соседа по подъезду.
Это ровное дыхание — само по себе первое открытие. По ту сторону, если верить услышанному, нет различения между великим и мелким: это различение производим мы, слушающие, и производим истерически. Тот, кто действительно видел свет, сильный солнца, не возвышает голос, рассказывая о нём; возвышают голос те, кто света не видел и потому обязан декламировать. Серьёзность — не признак глубины; глубина, судя по всему, звучит как усталая будничная точность.
Поступим дальше, как поступает математик перед новой геометрией: договоримся об аксиоме и будем честно вести следствия. Аксиома такова: голос был тем, за кого себя назвал. Спорить об аксиоме бессмысленно — пользоваться ею интересно. Если она верна, человечество впервые получило описание инобытия не как состояния и не как философемы, а как страны — со своими службами, обычаями и порядком. Пришедшему на связь помогает Ангел-Проводник. Убитому показывают ответственных за его смерть — не для мести, а для равновесия. Чтобы прийти к оплакивающей его жене и послать ей утешение, дух испрашивает дозволения у Ангелов-Консультантов. Смерть, оказывается, имеет свою бюрократию — и это обнадёживает сильнее любых обещаний рая: мир, в котором у скорби есть протокол, не может быть хаосом. Даже тоска по живым там оформлена, деликатно, но оформлена: любовь по ту сторону — не стихия, а служба.
И сквозной персонаж этой службы заботы — куратор. Тот, кто был наставником духа на далёкой планете, приходил к земному мальчику, когда тот засыпал, — огромным крылатым существом, укрывавшим его крыльями. Мальчик не понимал, кто его укрывает. Он и взрослым не понимал: он принимал мысли, не зная, откуда они, и признавался, что не всегда отличал посланное от придуманного. Вот первая строка будущей антропологии: человек — это приёмник, который всю жизнь ловит передачу и считает её своими мыслями. Забота длиной в тысячелетия шла рядом с ним, а он извинялся за свою фантазию.
Остаётся условиться о мере. Дух, выйдя на связь, сказал: он познакомился со шкалой уровней, которую передали людям, и по этой шкале пришёл на земное рождение с восемнадцатого уровня, а ушёл на пятнадцатый. Вдумаемся: он не принёс свою систему мер — он согласился пересчитать себя на нашу. Числа, ступени, уровни — это валюта, которую обменяли для нас, как переводят цены на чужие деньги для приезжего. Значит, вся терминология иного мира в этом эфире — мера учтивости безмерного к измеряющему. Мы спрашивали «сколько», и нам отвечали «сколько», зная, что там, откуда пришёл голос, вопроса «сколько» не существует. Это вторая строка антропологии: истина, чтобы быть услышанной, переодевается в счёт. И третье, главное: в этом переодевании невозможно ничего уточнить, но возможно многое расслышать. Ниже — попытка расслышать. Три слоя: человек, культура, история.
Часть первая. Духовно-психологическая: человек, слушающий себя
Письмо, прочитанное как диагноз. Последние годы жизни он носил в себе уверенность, что погибнет, — и называл это паранойей. Его спрашивали: ты боялся? Он поправил с той стороны: не боялся — предчувствовал. И добавил вещь, от которой psychiatrici всех времён должны были бы вздрогнуть: эти мысли посылало Высшее Я, и посылало их не впустую — жизнь действительно была в опасности. Перед нами различение, которого нет в наших учебниках: страх — это эмоция о возможном; предчувствие — это информация о назначенном. Страх можно лечить, потому что он про нас; предчувствие нельзя лечить, потому что оно не про нас, а про мир, который ещё не случился. Культура, привыкшая любой непонятный сигнал внутреннего человека гасить таблеткой, разрывает собственный кабель связи: она называет телеграммой о будущем — симптом. Он умер не потому, что не получил предупреждения. Он умер с предупреждением в руках, прочитанным наоборот: на конверте, который он держал, было написано «паранойя», и он поверил конверту, а не тексту.
Любовь как запасной микрофон. Жена просила его не ездить на тот концерт. Высшее Я шептало ему то же самое — он сам потом сказал: чувствовал, что поездка ни к чему. И признался: я не прислушался ни к тебе, ни к себе. Остановимся на этой формуле, потому что в ней — целый психологический закон, извлечённый из-за черты. Любящий человек — это тот, кто озвучивает твою собственную глубину в момент, когда твой приёмник глух. Жена не была бытовым возражением против его планов; жена была вторым микрофоном его же внутреннего голоса, дублёром его собственной линии. Отсюда жёсткий вывод: слова близких, противоречащие нашим планам, нельзя проверять на правоту — их надо проверять на совпадение. Если то, что просит жена, совпадает с тем, что шепчет непонятная внутренняя тревога, — перед тобой не два голоса, а один, продублированный из милосердия. Он не пропустил её просьбу. Он пропустил встречу двух каналов, сошедшихся на одном слове: останься.
Узел вербует добродетель. Теперь о последних минутах — но не о том, как стреляли, а о том, зачем он оказался на линии огня. Он кинулся на вооружённого не ради себя. Он услышал выстрелы, подумал, что сейчас приедут люди в форме, и до их приезда решил отнять пистолет — потому что тот мог попасть в кого-нибудь из его ребят. Он погиб, разнимая драку. Вдумаемся: кармическая несвобода, притянувшая его к месту гибели, сработала не через порок — через доблесть. Здесь самое жуткое открытие всей психологической части этого материала: несвобода не отменяет волю — она её вербует. Узлу не нужны наши слабости; ему с избытком хватает наших добродетелей. В тридцать восьмом году он убил невинного священника; в девяносто первом — спасателя: сначала узел бил жертву, потом научился бить героя. Отсюда правило для всех, кто разыскивает в себе повторяющийся сценарий: сценарий никогда не маскируется под худшее в нас — он носит костюм нашего лучшего, и потому мы прощаем ему всё и узнаём его только по результату. Храбрость была подлинной. Забота о своих была подлинной. Ложным было лишь русло, по которому этой подлинности позволили течь. И это, если принять аксиому, самое суровое описание свободы, какое давала земная психология: свобода — это не выбор поступка, это выбор русла, а русло вырыто заранее, и рыли его мы сами — непрощением, осуждением, обидой.
Третий, не постучавшийся. Задача этого воплощения была названа точно: семья, любовь к роду и трое детей. Родились двое. О третьем голос сказал вещь, мимо которой прошла бы любая земная биография: третий воплотился, но не родился — беременность прервалась не сама. В переводе на язык нашей психологии это означает: есть потери, у которых не было лица, — и потому наша культура не считает их потерями; но есть счёт, на котором они отражены. И вот он, этот счёт: среди причин падения с восемнадцатого уровня на пятнадцатый первой названо невыполнение главной задачи. Ни один земной исследователь его судьбы не догадался бы внести в список его неудач неродившегося ребёнка: земная биографика измеряет человека делами, датами, публикациями. А по ту сторону, судя по услышанному, в годовую ведомость человека входят и те, кто не появился. Самые глубокие поражения не имеют ни дат, ни могил, ни имени в прессе — и тем не менее они числятся за нами точнее налогов.
Ирония как подпись личности. На вопрос о запрещённых веществах голос ответил: алкоголь не запрещён. Студия рассмеялась — и правильно: если аксиома верна, то это первое документированное свидетельство, что смерть не отнимает юмора. Вся наша культура загробья выстроена в торжественном регистре: хоры, огонь, троны, суд. А оттуда, судя по эфиру, отвечают с усмешкой. Маска всегда серьёзна; ирония — роскошь существа, которое есть. Подделка спешила бы соответствовать: загробный голос, каким его пишут наши страхи, обязан вещать. А этот — подшучивал, переводил разговор, отвечал на провокацию вопросом на вопрос. Он не помнил многого из того, что мы считаем собой, — и при этом оставался собой: личность, пережившая не только тело, но и архив. Возможно, самая важная строка этой антропологии: я — это не то, что я о себе помню.
Часть вторая. Культурологическая: культура как окаменевшая встреча
Крест как воспоминание. Вот рассказ, ради которого стоило принимать всю аксиому. На далёкой планете, где дух прожил тысячи лет и достиг высшего из названных уровней, они плыли к острову за благословением — к Тому, Кто прилетел туда и жил на острове среди длинных, как кипарисы, деревьев. Тот вышел навстречу так, что трава не сминалась под Его шагами. Свет от Него был сильнее местного солнца — и на Него хотелось смотреть, не отрываясь. Пройдут века — и на советской эстраде, в стране, готовящейся к тысячелетию собственного крещения, выйдет человек с крестом на груди и будет петь о Боге там, где этой теме не оставалось места. Если верить услышанному, его вера не была идеей. Она была ностальгией. Он не верил во Христа — он вспоминал Его. И вот культурологический вывод, которого не содержал ни один земной источник: религия — это окаменевшее воспоминание о личной встрече. Обряд — форма тоски; храм — архитектура воспоминания; традиция — способ передать детям письмо, у которого не сохранился адресат. Страна праздновала тысячелетие события, которое для одного её певца было свиданием спустя тысячелетия. И второе, ещё более широкое: Тот, Кто прилетел на далёкую планету и там выходил к приплывшим, не вмещается в географию одного мира. Земное Евангелие в этой оптике — местная летопись о явлении, случавшемся не в одном месте; христианство — не единственная редакция встречи, а её земное издание. Это не отменяет веру. Это увеличивает тираж.
Святой в закулисье. Священник, расстрелянный в начале тридцать восьмого по ложному доносу под Рязанью, был впоследствии прославлен в лике святых. Дух узнал об этом канонизированном земляке уже из мира иного — и, узнав, рассказал следствие, недоступное ни одному агиографу: в дни, когда Церковь поминает священномученика, он чувствует прилив сил и понимает — это молятся ему. Переведём: почитание святых — не почтение к усопшим, а работающая линия питания, единственный известный институт, систематически отправляющий энергию по адресам, которые сами давно переселились. И культурологический парадокс, который не с чем сравнить: эта же сущность, стоящая в иконостасе, лежит на полках в виде пластинок. Прихожане, чтущие священномученика, не пустили бы того рокера в свой дом — а он и есть их святой, просто позже. Культура помнит его дважды — под свечами и под софитами, — и обе памяти не подозревают о существовании друг друга. Ни одна икона не знает, что её прототип вернулся с гитарой; ни одна пластинка не знает, что её голос уже стоит на свече. И это, может быть, самое точное определение культуры вообще: способ помнить так, чтобы половины памяти не встречались.
Аплодисменты отсутствию. Теперь наложим два графика. Первый — духовный: с двадцати пяти и до тридцати трёх лет он держался между десятым и тринадцатым уровнями — ниже, чем пришёл, ниже, чем ушёл; это самые глухие его годы, названные им самим. Второй — земной: именно на эти годы приходятся всесоюзная слава, стадионы, всенародная любовь, имя, ставшее общим местом. Годы наибольшей громкости на Земле оказались годами наименьшей полноты в себе. Культура аплодировала громче всего тогда, когда в зале души было пустее всего. Отсюда закон, который не сформулировала ни одна культурология, потому что для его формулировки нужны были показания самого артиста: народный успех измеряет не высоту исполнителя, а глубину раны слушателя. Публика нанимает голос не за талант — за совпадение с её болью; и громче всего звучит тот, чья собственная внутренняя полнота в этот момент тоньше всего. Слава — сейсмограф общества, а не барометр человека. Зал не ошибался, аплодируя: он аплодировал собственному эху. Но заметьте и продолжение кривой: с самых нижних уровней его подняла не сцена — молитва. Восстановление произошло вне зала, без аплодисментов, в акустике, недоступной культуре. Культура видела всё опустошение — и не увидела ни одного наполнения.
Багаж через границы тел. Музыкант на далёкой планете. Музыкант в Африке — в одном из тридцати двух земных тел. Музыкант в России. Задачи воплощения менялись от жизни к жизни: то семья, то род, то отечество; ремесло не менялось никогда. Талант в этой оптике — не свойство тела и не дар одной культуры: это багаж, который дух проносит через все таможни. Каждая цивилизация лишь выдаёт ему инструменты — где-то это струнный строй, где-то глиняная свирель, где-то электрическая гитара. Он назвал себя бардом — и определил себя не через жанр, а через способ существования: сочинять своё и исполнять своё. Авторство оказалось тем invariantом, который он хранил дольше любой родины. Отсюда пересмотр самой идеи творчества, невозможный без аксиомы: творчество — не профессия тела и не достижение культуры, а самая долговечная привычка духа, привычка говорить в первом лице. Культуры сменяются, а первое лицо остаётся.
Стыд и нежность: два непереводимых слова. Он публично просил зрителей не смотреть фильм, в котором сам снимался, — ему было стыдно за участие. Культура авторства привыкла считать публикацию необратимой: вышедшее из рук уже свято, и отречение — скандал. Но если искусство было лишь инструментом при нравственной задаче, то негодное изделие можно отвергнуть без самоотречения: мастер не равен своим продуктам, и стыд за негодную работу — гигиена ремесла, а не болезнь самолюбия. Мир отреагировал на эту гигиену угрозами — и это тоже культурный факт: цивилизация, в которой художнику страшнее отречься от плохого, чем сделать плохое, производит плохого с запасом. Второе непереводимое — его рассказ о влюблённости, которую он бережно не доводил до тела: не хочется, сказал он, опошлять. Земная культура знает любовь-обладание и любовь-воздержание; свидетельство добавляет третье, безымянное: любовь-сбережение. В нашем языке для неё нет слова — и потому нашей культуре легче всего не заметить, что она существует. Два этих сюжета — стыд за сделанное и нежность, не берущая своего, — обозначают целую область человеческого, у которой нет ни институции, ни слова: культура приватизировала любовь и славу, но мимо сбережения и стыда прошла, не заметив.
Часть третья. Историософская: история как медленная переписка
Две смерти от своих. Сведём обе его смерти в одну таблицу столетия. Первая: тридцать восьмой год, расстрел по ложному доносу — донос написан соседями, приговор подписан соотечественниками, исполнители — своя власть. Вторая: девяносто первый, выстрел в закулисной драке — ссора между своими, у пистолета свои, и, добавим жуткую деталь эфира, человек с оружием оказался его тёзкой: у одного пистолета стояли Игорь и Игорь. Ни в одной из двух смертей нет внешнего врага. Век, прожитый страной между этими выстрелами, был по преимуществу братоубийственным: насилие почти всегда шло не с той стороны границы, а с этой. Историк, желающий понять двадцатое столетие этой страны, найдёт самую честную иллюстрацию не на фронтах — в этих двух закулисных проходах: сначала стреляли в рясу, потом в кожаную куртку, и оба раза рука была своей. И вот предельная грамматика, на которую способна история, если аксиома верна: во второй раз она подписала смерть именем самого убитого. Не нужно искать символ глубже — столетие, дважды убившее одного человека руками его соотечественников и во второй раз — его собственным именем.
Река вместо прицела. О причине гибели голос не сказал «рок» и не сказал «случай». Он сказал: туда меня привело течение. Историография привыкла писать историю баллистически: причина — как стрелок, событие — как мишень, между ними — траектория вины. Свидетельство предлагает другую физику — гидрологию. Узел не целится. Он течёт. Место, время, оружие, повод, люди — всё сошлось в одной точке, как в водоворот сходятся струи одного русла, и потому, сказал он, выстрел в тот момент прозвучать не мог иначе. Был и предупреждающий водоворот: задолго до гибели, в южном городе у моря, в драке, из которой его вытащили друзья, — история устроила генеральную репетицию, и её отменили охраной, а не прощением. Пока русло живо, репетиции повторяются. Значит, историк, ищущий, кто выстрелил, спрашивает не о том; надо спрашивать, по чему текла река. А текла она по руслу, вымытому непрощённым: несогласие с несправедливостью, отложившееся в духе, выкопало за полвека такую ложбину, что вода нашла её сама — без всякого прицела, без заказчика, без злой воли. Это, возможно, самая короткая формулировка кармической историософии, на которую способно человеческое предложение: история течёт по руслу непрощённого. Из неё следует и закон повторения: пока русло не засыпано, река возвращается в него в любой дождь.
Земля как класс пересдач. Сведём арифметику. Всех воплощений — триста девяносто одно. На Земле — тридцать два. На далёкой планете — три с половиной тысячи лет в одном теле, музыка, поэзия и высший из названных уровней. На Земле — жизни короткие, часто обрывные, всегда увязанные в чужую вину. Вывод, который напрашивается из одной этой пропорции: миры различаются как учебные заведения. Есть консерватории, где тысячелетиями занимаются искусством. И есть полигоны, где проходят один-единственный курс — прощение предавших. Земная история, при такой оптике, насыщена насилием не потому, что люди этого мира хуже прочих, а потому, что здесь именно этот курс и проходят: доносчик и жертва, функционер и священник, охранник и певец назначены друг другу планом занятий. Всемирная история — не шествие цивилизаций к прогрессу; это расписание пересдач. И страна, о которой он пел, — в этом расписании класс повышенной сложности: плотность её исторических испытаний есть не проклятие, а записанная в неё программа. Он выбирал этот курс дважды — сначала телом священника, потом телом певца. Дважды не сдал: не простил власти, которая расстреляла его, — и власть, уже другая, нашла его снова. И вот что меняется в самом жанре юбилея: в November две тысячи двадцать шестого года мы чествуем не жертву и не гения — мы присутствуем при подаче заявления на третью пересдачу. Вернуться, сказал он, в эту страну — когда здесь будет больше счастья. Студент, проваливший один и тот же экзамен дважды и записавшийся снова, заслуживает другого тона, чем все наши интонации плача.
Мир как событие. Его спросили о нынешней войне. Он ответил вопросом: а долго ли её не было? Учебники пишут войны как события, а тишину как пробелы между ними. Из-за черты соотношение обратное: война — фон, а событие — тишина. История, написанная с того берега, выглядела бы как перечень лет, в которые никого не расстреливали; всё остальное было бы в ней не главами, а погодой. Из этого переворачивания следует практическая историография: пока народ считает войну событием, а мир — бездействием, он будет ждать войну, как погоды, и тратить мир, как воду. Летописание мира — не праздная жанровая шутка: это единственная форма истории, в которой у войны нет главного места. И голос, проживший триста девяносто одну жизнь, имеет право на этот жанр: для того, кто помнит столько, война перестаёт быть исключением и становится климатом; редкостью, требующей записи, становится как раз год тишины.
Приговор, опоздавший к примирению. Земное правосудие закончило дело о его гибели спустя десятилетия, заочно, назвав одного человека. Голос же из-за черты сообщил иное: у пистолета были две руки, и ответственны обе — палец одного, ладонь другого; если бы один не выхватывал, другой не отнимал. Закон требует одного обвиняемого; у несвободы нет единственного автора. В этом вся арифметическая разница между судом и причиной: суд упрощает до скамьи, причина не упрощается ни до чего. Но главное не это. Главное — хронология: вердикт вышел, когда потерпевший давно отозвал свою претензию. Он, судя по всему, первый убитый в истории этого государства, официально отозвавший заявление из-за черты: раскрыто или нет, сказал он, неважно. Государство судило человека, которого убитый уже простил; государство всегда прибегает к финалу, когда стороны давно помирились без него. Суд нужен живым, чтобы жить, — но это способ продолжать войну легальными средствами, и руслу он ничего не делает. Единственное действительное окончание дела произошло не в зале: на третьем, нижнем из названных уровне, куда убийца позвал свою жертву сам и где, прося прощения, признался в доносе тридцать восьмого года. Вот процесс, который стоит всех приговоров: обвиняемый сам.requestил слушание, жертва сама спустилась в зал, и оба узнали друг о друге то, чего не знало ни одно следствие. Два мира разобрали одно дело без судьи — и закрыли его там, где он был заведён.
Финал. Равновесие
Теперь можно свести счёт. Он погиб за месяц до тридцати пяти. Семьдесят лет, которые могли быть, делятся выстрелом почти точно пополам: чуть меньше — прожито, чуть больше — не прожито. Выстрел, стало быть, не начало его биографии и не её конец; он — точка опоры, fulcrum, на которой вся неслучившаяся жизнь качается, как коромысло. Юбилей такого устройства нельзя отметить ни поминками, ни торжеством: он отмечается равновесием. Впервые прожитое и непрожитое уравновесились, и чаша с этим хрустом остановилась.
Что можно сделать с этой датой, если аксиома верна? Он сам оставил инструкцию, и она неожиданно деловая. Условие возвращения названо: когда здесь будет больше счастья. Не правды — её требовали его лучшие песни; не справедливости — её требовал весь его гражданский репертуар; не раскрытых дел — он отозвал своё. Счастья. Самое невзыскательное слово из всех, какие он произносил, — и потому самое трудное: правду можно требовать, справедливость — добиваться, дела — раскрывать; счастье нельзя требовать ни у кого, его можно только производить. Он назначил его валютой своего возвращения, а юбилей — первой датой, когда производство этой валюты стало формой памяти: не расследовать, не оплакивать, не обвинять — а изготавливать единственное, что он согласился принять в обмен на возвращение.
И тогда, возможно, сработает его собственная арифметика. Если вернуть в страну счастья больше, чем было, чаша качнётся: вперёд станет больше, чем назад, и выстрел перестанет быть серединой — просто потому, что у середины кончится вес. У духа, помнящего триста девяносто одну жизнь, на такое уйдёт мгновение. У страны, у которой впереди больше, чем позади, — тоже. Он раздал в тридцать четыре — значит, к семидесяти от него осталось только одно: обещание. Обещания не поминают. Их исполняют.
________________
Написано в качестве мысленного эксперимента: все следствия выведены из единственной посылки — что голос, прозвучавший в эфире, был тем, за кого себя назвал. Если посылка ложна, перед нами литература. Если верна — перед нами первая гуманитарная дисциплина о стране, с которой у нас нет дипломатических отношений, но есть один случайно записанный разговор.
***
***
https://blog.cassiopeia.center/pryamoj-ehfir-obshchenie-s-duhom-igorya-talkova-ko
#636 Прямой Эфир. Общение с Духом Игоря Талькова. Контактёр Ирина Подзорова.
00:00 Начало видео.
Ирина: Здравствуйте, дорогие друзья, всем добрый вечер. Меня зовут Ирина Подзорова, я являюсь контактёром с внеземными цивилизациями, Духовным миром, тонкоматериальными цивилизациями.
И сегодня по вашим многочисленным просьбам я пригласила Духа, который в своём последнем воплощении был известен как Игорь Тальков. Как всегда, ему помог прийти к нам Дух Ангела-Проводника. Он же находится в мире невоплощённых Духов. Он присутствует сейчас в моём поле и готов отвечать на вопросы.
Максим: Я приветствую тебя. Как я могу, Игорь, к тебе обращаться?
Ирина (Игорь): Просто по имени. Да, я тебя тоже приветствую, Максим. Очень рад знакомству.
Максим: Спасибо большое, Игорь. Знаешь, меня всё время так умиляет, когда у нас есть возможность пообщаться с Духовным миром. Расскажи, пожалуйста, как ты там себя чувствуешь, как ты себя там ощущаешь?
Ирина (Игорь): Вот так (показывает кисть руки, сжатую в кулак, большим пальцем вверх).
Максим: (смеётся) А что это значит?
Ирина: Я перевожу уже.
(Игорь): Отлично.
Максим: Да, а что это значит?
Ирина (Игорь): Лучше всех.
(Ирина): Он говорит: «Лучше всех».
Максим: А есть ли разница в твоём ощущении, когда ты был на Земле, и сейчас, когда ты находишься в Духовном мире?
Ирина (Игорь): Да, конечно, я всё вспомнил, осознал свои проблемы, задачи и соединился с собой настоящим.
Максим: Это классно. Хочу всем напомнить, что Игорь Тальков – то воплощение этого Духа, которое являлось Игорем Тальковым, – это советский рок-музыкант, певец, автор песен, киноактёр и писатель. 6 октября 1991 года Игорь Тальков (ему было 35 лет) был убит за кулисами спорткомплекса «Юбилейный» выстрелом в сердце из нагана. Преступление до сих пор не раскрыто.
Игорь, ты знаешь, что преступление, действительно, до сих пор ещё не раскрыто?
Ирина (Игорь): Я не интересовался этим. Меня не интересует.
Максим: То есть ушёл в Духовный мир и всё, да?
Ирина (Игорь): Это неважно: раскрыто, не раскрыто. Главное, чтобы были раскрыты духовные основы и причины того, что произошло, в том числе не только для меня, но и для того, кто это сделал.
Максим: Я понял. Я благодарю. Я дальше начну задавать вопросы, которые мы сформировали для тебя. Ещё раз благодарю тебя за то, что ты вышел с нами на контакт.
Ирина (Игорь): Благодарю за приглашение. Очень интересно пообщаться через человека. Я уже общался через других медиумов.
(Ирина): Он называет контактёров с Духами медиумами, то есть теми, кто общается. «Медиум» – это посредник. То есть он говорит, что уже общался.
(Игорь): И от каждого медиума, от каждого контактёра возникают разные ощущения. Очень интересно будет пообщаться через Ирину.
Максим: Я тогда сразу задам вопрос: скажи, пожалуйста, насколько качественно передают информацию медиумы, по твоим ощущениям. Всё ли они передают так, как ты воспроизводишь?
Ирина (Игорь): Ты знаешь, все передают по-разному. Есть контактёры, медиумы, которые смешивали то, что я им передавал, со своим личным и передавали. А есть контактёры, которые передавали более чисто (имеется в виду «чистую информацию»), не примешивая личного. Это зависит от опыта контактёра, от доверия себе и от доверия тому Духу, который пришёл.
Максим: Я понял, спасибо.
18:53 Об уровнях воплощения Духа Игоря Талькова.
Максим: Скажи, пожалуйста, с какого духовного уровня ты пришёл на воплощение в Игоря Талькова?
Ирина (Игорь): Я уже познакомился с той шкалой духовных уровней, которую вам передали. И если смотреть по уровням этой шкалы, по вибрациям, то я воплотился с
18-го уровня.
Максим: С 18-го уровня, то есть уровня Ангелов-Хранителей?
Ирина (Игорь): Да.
Максим: И ещё вопрос: на какой духовный уровень ты ушёл из этого воплощения?
Ирина (Игорь): Ушёл я на 15-й уровень.
Максим: Скажи, пожалуйста, а какие вообще у тебя были задачи на это воплощение, и выполнил ли ты их?
Ирина (Игорь): У меня были задачи: семья (показывает семью) – уважать семейные ценности, родить и воспитать нескольких детей (показывает троих) – и ещё развитие патриотизма, то есть любви к Родине. Это были мои основные задачи.
А всё, что касалось искусства, – это тоже было задачей, но не основной, это было только как «побочный эффект», как помощь. С помощью творчества мне нужно было раскрыть в себе способности развивать семейные ценности. То есть с помощью творчества мне нужно было нести семейные ценности, уважение к ценностям семьи, воспитанию детей, любви к Родине и к своим предкам (да, ещё была задача родового эгрегора).
Максим: Я понял.
21:11 О любви к России и причине понижения уровня Духа Игоря Талькова.
Максим: Я знаю, что ты очень любил царский режим. Это действительно так?
Ирина (Игорь): Я увлекался историей, можно так сказать. Конечно, я осознавал все достоинства и недостатки царского режима (они там тоже были). Когда ещё был в теле, я видел в царском режиме бо́льшую возможность для развития страны, чем в том, что получилось после революции, – советском режиме.
Я изучал историю по разным источникам (я не был специалистом-историком) и, как человек, который изучает, интересуется историей, пришёл к такому выводу, что, если бы не было революции, этих жертв и не уехало бы ещё множество людей из страны, то история нашей Родины, то есть той Родины, где вы сейчас живёте, сложилась бы иначе, чем у вас сейчас, в более благостном и высоком состоянии была бы сейчас страна под названием «Россия». Я так считал.
Максим: Я с тобой, может быть, даже немножко и соглашусь. Почему? Потому что очень интересными, действительно, были царская Россия и вообще наша история.
Но не было бы того, что было, – не было бы и того, что есть. Это – тоже факт.
Ирина (Игорь): Да, я знаю, но просто мне бы хотелось, когда я жил в теле (показывает)… Да, я сейчас говорю, что вышел на 15-й уровень, но в моей жизни были периоды, в которые, если бы я покинул тело, у меня был бы другой уровень – ниже. То есть были перепады.
Максим: Вообще, эти перепады всегда присущи творческим людям. Творческие люди подвержены этим перепадам, потому что они управляют массами, они влияют на массы, и массы влияют на них.
Ирина (Игорь): Очень большую часть своего времени воплощения, буквально
с 25-26 лет и, может быть, до 32-33 лет, то есть вот эту большую часть своей жизни я находился на уровнях где-то между 10-м и 13-м.
Максим: Расскажи, пожалуйста, а какие жизненные ситуации, события повлияли на то, что ты ушёл на 15-й уровень (пришёл с 18-го, находился до 33-х лет на 10-12-м, а потом ушёл на 15-й)? А почему не ушёл выше? Что помешало?
Ирина (Игорь): Потому что я не выполнял на тот период времени, когда я вышел из воплощения, свою основную задачу (было отклонение от курса) – это была первая причина. А вторая причина – это осуждение многих людей (и не только правительства, исторических деятелей, но и людей, которые жили рядом со мной). Ещё было чувство вины по отношению к моей жене за то, что я не всегда был ей верен, и за то, что причинял ей много боли (не физической, а душевной) и страданий.
Максим: Да, спасибо за откровение, Игорь.
Ирина (Игорь): Это такой (показывает) клубок чувств, которые понизили с 18-го до 15-го уровня. А почему я ушёл именно на 15-й, а не на 10-й, не на 13-й? Потому что в этом помогла мне моя вера в Бога. Я молился, я был верующим (показывает крест как символ того, что он был верующим человеком, православным). И я молился Богу, Иисусу Христу, о том, чтобы он меня очистил (показывает, как в церкви стоит).
Максим: Да, вот есть информация о том, что с тобой выходили на связь какие-то контактёры-слиперы, и ты дал такую информацию, что ты пока находишься в Духовном мире, и до конца не можешь «соединиться со своим Я», потому что не можешь очиститься полностью. Такое было?
Ирина (Игорь): Я уже соединился (показывает, что уже давно соединился). И я соединился именно на 15-м уровне. И вспомнил свои прошлые воплощения. У меня были какие-то смутные проблески, я бы это не назвал воспоминаниями, скорее, мысли. Может быть, тебе знакомо такое, когда в тебе промелькнёт какая-то мысль о том, чего ты не испытывал в жизни, но ты знаешь, что с тобой это когда-то было?
Максим: Ну да, бывает такое. (Максим и Ирина смеются)
Ирина (Игорь): У меня тоже было такое.
26:50 Дух Игоря Талькова о своих прошлых воплощениях.
Максим: Скажи, пожалуйста, вообще какое количество воплощений у тебя было в этой манвантаре?
Ирина (Игорь): (цифры показывает) 391. Да, закончилось 391-е.
Максим: Скажи, пожалуйста, какие у тебя были значимые воплощения вообще, в принципе, в этой манвантаре?
Ирина (Игорь): Самое значимое – это было воплощение на планете Бурхад (оно было не предыдущим, а тем, которое было перед предыдущим). Я там достиг 21-го уровня. И я там занимался искусством: сочинял стихи и тоже был музыкантом (показывает).
На Бурхаде вообще очень многие занимаются музыкой, творчеством, поэзией. Очень распространены там такие профессии. Вот это было моё самое значимое воплощение. Я там был воплощён в течение (показывает) последних где-то 3,5 тысяч лет.
Потом я вышел из этого воплощения и (показывает ленту своей жизни) после Бурхада я воплотился в России в конце XIX века в мужчину. И этот мужчина занимался... (показывает православного священника).
Максим: Ничего себе! То есть у тебя было воплощение на Земле в православного священника?
Ирина: Как его звали?
(Игорь): Александр его звали (показывает). Это было недалеко – километров 40 – от Рязани (показывает на карте примерное место). И я воплотился там в конце XIX века
с 21-го уровня, как я уже говорил.
Но потом, когда пришла советская власть, я там уже в теле этого Александра служил сельским священником (показывает сельскую церковь). У меня были жена и дети. И несколько раз ко мне из колхозного правления приходили люди и штрафовали меня за мою деятельность, обвиняли меня во всём.
А потом меня арестовали и обвинили по ложному доносу в том, что я контрреволюционер. И в начале 1938 года меня вывели из воплощения с помощью расстрела. Соответственно, я попал на 18-й уровень, потому что в то время, пока я находился в советской системе, я осуждал, обижался, злился. И это всё привело к снижению моего уровня.
И уже потом, после этого расстрела, который произошёл в начале 1938 года, я достаточно быстро (потому что у меня было насильственное прерывание воплощения) воплотился с 18-го уровня в тело Игоря.
Максим: Я смотрю, из тела Игоря у тебя тоже произошёл очень быстрый выход, и опять – через пулю.
Ирина (Игорь): А это кармический узел, я его же не развязал, поэтому он привёл меня опять к насильственному выводу из воплощения, и снова – с помощью огнестрельного оружия.
Максим: Как интересно всё. Скажи, пожалуйста, – знаешь, что я хотел бы
спросить – когда ты был воплощён на Бурхаде, ты случайно не встречался с Христом?
Ирина (Игорь): Встречался. Мы ездили к Нему на остров в составе (показывает) группы бурхадцев, которые брали у Него благословение.
Максим: Ничего себе!
Ирина (Игорь): Да, но это уже после того, как Он на Бурхад прилетел.
31:44 Дух Игоря Талькова о встрече с Иисусом на Бурхаде.
Максим: Расскажи, пожалуйста, как выглядит Христос? Когда ты был на Бурхаде, когда вы к Нему на остров приходили, чем Он там занимался?
Ирина (Игорь): Он отличался от бурхадцев: Он был больше похож на земного человека, то есть у Него и цвет кожи был не такой белый (показывает тёмную бороду, тёмные глаза), и рост у Него был не такой высокий – как у человека (показывает), Он был в белых одеждах.
Но Он, когда мы к Нему приезжали на остров...
(Ирина): Показывает какой-то небольшой катер, который идёт по воде. И они выходят на остров, где растут деревья (такие длинные, как кипарисы). Выходит Иисус, и Он идёт по траве… Интересно...
(Игорь): Он показывает свою власть над гравитацией – под Ним травинки не сминаются, то есть Он как бы идёт по воздуху. Он так к нам вышел.
Максим: Очень интересно.
Ирина (Игорь): Мы почувствовали такую волну тепла от Него. И я посмотрел на солнце (показывает солнце на Бурхаде, более белое, чем наше) и на Иисуса. И мне казалось, что от Иисуса Свет сильнее, чем от солнца, но только он был духовный. То есть на Него хотелось смотреть, не отрывая взгляд, – притягивал Он чем-то.
Максим: Я понял. Благодарю тебя за интересную информацию.
33:45 Дух Игоря Талькова о контактах с родственниками, обращение к ним.
Максим: Скажи, пожалуйста, находясь в Духовном мире, пытался ли ты связаться со своими родственниками на Земле – с женой, с сыном?
Ирина (Игорь): Да, я к ним приходил. Приходил к брату, к маме, к сыну, к жене.
Максим: А когда приходил? Когда это произошло? В какой форме приходил: во сне либо как-то через контактёров?
Ирина (Игорь): И во сне приходил, и когда они не спали. То есть они думали обо мне, и я к ним приходил, чтобы послать им Свет, Любовь. Потому что (показывает образ женщины) моя жена расстраивалась, и я был рядом с ней (мне Ангелы-Консультанты позволяли быть с ней и направлять энергию).
(Ирина): Он пытался поговорить с ней, показывает, как что-то говорит ей.
Максим: И как они?
Ирина (Игорь): И во сне, когда они спали, приходил (снился им).
Максим: А они воспринимали это как контакт или просто как сон, как мысли?
Ирина (Игорь): Как мысли, не как сон. То есть у них не было осознанности, что я отвечаю.
Максим: Я понял.
Ирина (Игорь): По их виду чувствовал, что они подозревают, даже, скорее, не подозревают, а надеются, что я рядом. То есть всё равно была чувствительность.
Максим: Я хочу сейчас задать вопрос из нашего чата, в который наши зрители пишут свои вопросы. Скажи, пожалуйста (читает их чата): кем приходится тебе Эльвира Крепс? Такую помнишь?
Ирина (Игорь): (показывает образ) Просто знакомая, что ли.
Максим: Просто знакомая, да?
Ирина: Он не называет подругой, называет знакомой. Он мне сейчас показывает образ девушки.
Максим: Скажи, пожалуйста (я всё время такие вопросы спрашиваю в конце, но сейчас почему-то захотелось именно сейчас спросить): а что бы ты хотел передать жене и сыну? Буквально коротко. Тебя, допустим, будут смотреть и жена, и сын. Что бы ты хотел им передать?
Ирина (Игорь): Простите меня за всё, за то, что я был неосторожен. Таня, прости меня за то, что я не послушал тебя, когда ты просила меня остаться. Я сам чувствовал, что эта поездка ни к чему. И я не прислушался ни к тебе, ни к себе.
А к сыну... В тебе есть часть меня, и она сильнее, чем ты думал раньше. Но всё же оставайся собой.
Максим: Спасибо, Игорь. Я надеюсь, эти слова дойдут до сына и жены. А ещё, если бы ты мог кому-то какое-то послание передать, к кому бы ты обратился?
Ирина (Игорь): Я бы обратился к брату (показывает пожилого мужчину) и попросил бы его никого не винить.
Да, и ещё к жене. Снова, да, к жене и к брату – к ним двоим. И попросил бы их никого не винить в моей физической смерти. Это бессмысленно. То есть Бог, Творец всё равно каждому воздаст по делам.
38:03 Дух Игоря Талькова о непредумышленности своего убийства.
Максим: Скажи, пожалуйста, а что за конфликтная ситуация у тебя была, после которой произошла эта ситуация с твоим убийством? Это было преднамеренное убийство? Тебя заказали? Или что это было вообще?
Ирина (Игорь): Нет, не преднамеренное.
Максим: То есть это произошло случайно?
Ирина (Игорь): (улыбается) Это кармический узел. Не случайно это. Я оказался в том месте и в том времени, потому что туда меня привела «река» ... Знаешь такое понятие, как «течение кармы»?
Максим: Ладно, я об этом спрошу чуть позже в этом эфире. У меня есть именно вопросы, касающиеся твоего убийства. Там очень много этих вопросов. Но пока я хочу ещё немножко продолжить.
Ирина (Игорь): А конфликт был не со мной. Я просто вмешался в него.
(Ирина): Он мне сейчас показывает, как конфликт произошёл между какими-то мужчинами, а он просто вмешивается. Но конфликт был не с ним.
Максим: Я об этом спрошу тебя немножко позже. Да, у меня есть отдельные вопросы, касающиеся этого конфликта и всех ситуаций в этом конфликте.
39:09 Дух Игоря Талькова о самом важном в воплощениях в разных мирах.
Максим: Я пока хочу немножко продолжить. Как ты считаешь, что самое важное в жизни человека?
Ирина (Игорь): Я считаю, что вера в Бога. Без неё жизнь человека пуста, то есть не имеет смысла.
Максим: Что самое важное?
Ирина (Игорь): Человек даже любить не может правильно и истинно, если он не верит в Бога. Потому что его любовь превращается в собственничество, в эгоизм.
Максим: Абсолютно согласен с тобой. Что самое важное в жизни Духа?
Ирина (Игорь): Что самое важное в жизни Духа?
Максим: Да.
Ирина (Игорь): Он сам, то есть его существование. Самое важное – это осознавать себя живым, чувствующим и имеющим возможность бесконечно творить то, что ты хочешь.
Максим: Благодарю. Скажи, пожалуйста, от чего зависит частота твоих воплощений в этой манвантаре?
Ирина (Игорь): От моего желания. Только я принимал решение, когда и куда мне идти в воплощение. На этом никто не настаивает. Я всегда сам принимал решение, быть мне в Духовном мире или где-то воплотиться. Я воплощался и в плазмоидных мирах, то есть в тонкоматериальных.
(Ирина): Он просто уже через меня, через мою терминологию говорит.
(Игорь): И я воплощался в плотноматериальных мирах. И на Земле воплощался
в разных странах (показывает Африку, какого-то музыканта там).
Максим: А сколько у тебя было воплощений на Земле?
Ирина (Игорь): На земле у меня было 32 воплощения.
Максим: А воплощался ли ты на Земле, когда у нас была «двенадцатитысячелетняя война» (у нас 12 тысяч лет назад была война)?
Ирина (Игорь): Нет, я был воплощён, но не на Земле. Я был воплощён на другой планете, но в памяти контактёра нет такого названия.
(Ирина): Да, я её не знаю. Сейчас показывает мне инопланетян (я вообще таких не знаю). Это такие зелёные человечки, только не гихорцы. Они, во-первых, выше ростом и больше похожи на какого-то... я бы назвала Шреком, что ли... (смеётся) Нет, это были не рептилоиды. То есть это антропоморфные гуманоиды, тоже с зелёной кожей. Я не знаю такую расу. Так, в каком созвездии?
(Игорь): В созвездии Лиры.
Максим: Вопрос из Телеграм-чата «Вопрос-ответ. Прямой эфир» хочу задать. Спрашивают (читает из чата): как ты считаешь, кому сейчас можно доверять в России?
Ирина (Игорь): Доверять?
Максим: Да, доверять.
Ирина (Игорь): Доверять в чём? Просто есть вопросы, в которых в любой стране можно доверять только себе. А есть такие вопросы, в которых можно доверять ещё
кому-то.
Максим: Я понял. Благодарю.
42:38 Дух Игоря Талькова о предыдущем воплощении в священника.
Максим: Теперь подойдём к главным вопросам – о твоём убийстве. Тебе приписывают слова, которые ты однажды сказал своим друзьям в летящем самолёте, когда вы попали в грозовое облако: «Не бойтесь, пока вы со мной, вы не погибнете. Меня убьют при большом стечении народа, и убийцу моего никогда не найдут». Действительно ли ты говорил такие слова?
Ирина (Игорь): В моей памяти такого нет.
(Ирина): Не подтверждает.
(Игорь): Именно таких слов, что «меня убьют при большом стечении народа», нет. Я несколько раз летал в самолётах. Да, попадали мы в такие ситуации, но чтобы там кому-то говорил: «Не бойтесь» ... Во-первых, никто и не боялся.
(Ирина): Да, он не подтверждает.
Максим: Вот спрашивают (читает из чата): скажи, пожалуйста, а когда ты был священником в 1937-м году, это был случайно не Александр Николаевич Колоколов?
Ирина (Игорь): Другая фамилия, на «Ц».
(Ирина): Ц...ц… Какая фамилия?
Не знаю, у меня пошла какая-то, связанная с Цицероном, какая-то очень похожая.
Максим: То есть, если в памяти контактёра чего-то нет, очень сложно это воспроизвести. Я это понимаю.
Ирина: Он мне сейчас показывает, что фамилия – не та, которую ты назвал.
Максим: А скажи, пожалуйста, был ли ты сам медиумом, или контактёром, как мы это называем?
Ирина (Игорь): Да, я был контактёром, но не вполне. Да, я принимал информацию, но у меня не было такой осознанности, что это именно контактёрство. Хотя я спрашивал разных духовных личностей.
(Ирина): Он мне сейчас показывает Ангела. С кем ты общался? Бурхадцев мне показывает. Я, по крайней мере, вижу Миррах Каунта. Он говорит, что они были знакомы, когда он ещё был там, на Бурхаде.
Максим: С Миррах Каунтом?
Ирина (Игорь): Да. Были знакомы и достаточно близко.
Максим: Ничего себе!
Ирина: Миррах Каунту же ещё больше лет. То есть он там был.
Максим: Хочу передать привет нашему куратору – непосредственно Миррах Каунту.
Ирина (Игорь): Да, он тоже был моим куратором. Но я его воспринимал как большого Ангела с крыльями. Когда я засыпал, он ко мне как будто приходил и вот так накрывал крыльями (показывает). То есть был такой контакт. В чём-то осознанный, в чём-то нет. Я тоже мог задать вопросы. Но я не всегда понимал, когда у меня контакт, а когда – мои мысли.
Максим: Скажи, пожалуйста, а когда ты носил фамилию Цицеронов, которую Ирина услышала, тебя как звали?
Ирина (Игорь): Александр.
Максим: (читает из чата) «Цицеронов Александр, священномученик, 1938 год, застрелен», – написал в чате Дельфин. Я, правда, не знаю, кто такой Дельфин и где он нашёл эту информацию.
Ирина: Благодарю за информацию.
Максим: Ты, кстати, причислен к лику святых, пишет.
Ирина (Игорь): Я знаю.
Максим: Очень интересно.
Ирина (Игорь): Я знаю, что об этом человеке, которого расстреляли, молится вся Православная церковь. Вот теперь я осознаю.
(Ирина): Показывает определённые дни в календаре, когда его имя вспоминают. И он, находясь в Духовном мире, чувствует прилив энергии и понимает, что это – молятся ему как святому.
Максим: Благодарю.
46:33 Дух Игоря Талькова о кармическом узле.
Максим: Скажи, пожалуйста, всех в чате сейчас интересует вопрос (читает из чата): что нужно было сделать для того, чтобы тебе развязать кармический узел с этими расстрелами?
Ирина (Игорь): Простить тех, кто это сделал, а так как это сделала советская власть, то есть её функционеры... Я не знаю, ты понимаешь слово «функционеры»?
Максим: Да.
Ирина (Игорь): Функционеры этой власти, то есть те люди (объясняет), которые выполняют её функции – функции её защиты, будем так говорить. Да, мне нужно было простить этот строй, эту советскую власть, этот режим, но я этого не сделал, и кармический узел привлёк ко мне снова то же событие, которое меня вывело из воплощения в прошлый раз. Кстати, это могло произойти ещё и раньше.
(Ирина): Он мне сейчас показывает южный город на берегу моря. Там произошла какая-то драка, где тоже могли вывести из воплощения, но его спасли охранники или какие-то его друзья – они защитили от драки. То есть было такое предупреждение.
Максим: Игорь, спасибо.
47:59 Дух Игоря Талькова о причинах конфликта, приведшего к гибели.
Максим: Вообще считают, что тот конфликт с твоим убийством произошёл из-за очерёдности выхода на сцену. То есть ты бы мог пропустить даму (певицу Азизу) вперёд и остался бы, наверное, жив?
Ирина (Игорь): Во-первых, если бы даже это произошло, и я бы остался жив, это не значит, что эта ситуация опять не возникла бы где-то. Это могло быть совершенно в другом месте.
Максим: То есть это реальная ситуация, когда ты не пропустил Азизу, и из-за этого возник конфликт, при котором тебя убили?
Ирина (Игорь): Почему я её не пропускал? Я её пропускал, я уже начал переодеваться, чтобы выступить первым. Но когда я начал переодеваться, пришёл её охранник вместе с моим другом, и я уже ему сказал, что я должен идти первым по договору (показывает какой-то список). И я ещё ему сказал: «Ну я же это придумал не сам, это же те, кто организовывал, так установили, мне какая разница?» (показывает, как руками разводит)
А тот, который пришёл от Азизы, сказал: «Да, я знаю, что не вы этот список устроили. Мне организаторы разрешили. Она там не готова ещё идти, и ей нужно время. И вот от вас зависит сейчас, если вы согласитесь». Да, был такой разговор. Но он даже и не разговаривал как-то очень грубо, он просто сказал, что она не готова и просит. Он как бы от неё просьбу передал.
Максим: Она просит, чтобы ты выступил первым? Или ей уступил?
Ирина (Игорь): Нет, первым – это было по списку (показывает, что она не успела). А я сказал: «По списку Вы должны идти». А она не успевает по нему идти и просит, чтобы я вышел первым, а она – после, хотя должно было быть наоборот.
Максим: То есть она должна была выйти первой, а ты после неё?
Ирина (Игорь): Да, я ей сказал, что она должна идти первой.
Максим: А ты что, ей сказал, что она должна первой идти, перед тобой?
Ирина (Игорь): Так было по списку. Организаторы, которые в этом зале были, какой-то список нам дали.
Максим: Я понял.
Ирина (Игорь): Я уже начал (показывает) переодеваться, чтобы уступить Азизе и идти первым.
51:57 Дух Игоря Талькова об обстоятельствах своей гибели.
Максим: Скажи, пожалуйста, а вот ты можешь рассказать последние пять минут потасовки перед твоим выходом из воплощения? Что произошло вообще, и с кем это произошло?
Ирина (Игорь): «Ну и что, что она должна идти первой? – он мне так сказал. – Да, я знаю об этом, но она там что-то не успевает. Ты иди». Я говорю: «Ну, хорошо». А потом, когда я уже начал переодеваться, они вышли (показывает: какие-то крики начались, кто-то забегает). И я понимаю, что моим (показывает, как с ним какие-то ребята были, группа) ...
Максим: С ним – это с кем? С охранником?
Ирина (Игорь): Что ребятам, которые были со мной (показывает этих ребят), грозит опасность – он их убить, что ли хочет, застрелить.
Максим: Кто убить хочет?
Ирина (Игорь): Вот этот, который пришёл от Азизы, – охранник её.
Максим: А за что?
Ирина (Игорь): Они что-то в коридоре поругались опять, то есть какой-то конфликт возник. Я уже согласился, а когда он вышел в коридор, и за ним вышли мои ребята, они там чего-то опять поругались.
И опять у них конфликт возник, хотя уже для него причина была исчерпана, то есть не было уже причины – я уже согласился идти, а она – после. Я выскочил и (показывает) увидел в руках у этого охранника пистолет.
(Ирина): И он мне сейчас показывает, как тоже вытаскивает пистолет (но он был не опасным, не стрелял патронами), кидается в эту драку и бьёт его этим пистолетом.
Максим: Охранника?
Ирина: Да, вот этого охранника. Он куда-то ему попал. Я вижу кровь, по крайней мере. И кто-то там бегает вокруг, кричит: «Бей его!» Какая-то неразбериха... И такие эмоции (то есть он не совсем воспринимает реальность, у него суженное сознание, тяжело разобраться) ...
Со стороны лучше покажи, мне ничего не понятно.
Он мне показывает, как несколько человек дерутся, кого-то свалили на пол, он пытается встать и кого-то отталкивает. Он мне сейчас показывает на него такой стрелочкой, и там написано, что это охранник, который от Азизы пришёл. И почему-то он говорит: «Он – мой тёзка».
Максим: Игорь тоже, да?
Ирина: Игорь. Игорь один, Игорь два. И там ещё... И он снова берёт пистолет, и слышится выстрел. То есть он держит этот пистолет, у него кто-то пытается отнять. И слышатся выстрелы.
(Игорь): И тут я подумал, сейчас приедет милиция, вот сейчас, на эти звуки выстрелов. А пока она не приехала, надо у него отнять пистолет, потому что он сейчас попадёт уже в кого-то из моих ребят. Но он не отдаёт (показывает, как у него вырывают пистолет, а он не отдаёт). И тогда я начал бить его по голове.
(Ирина): Сейчас показывает, как ударил его пистолетом. И когда ударил, от этого пистолета что-то отлетело, какая-то деталь, и у него оцарапало руку.
(Игорь): И я одной рукой держу.
(Ирина): А второй он его бьёт.
(Игорь): И этот второй Игорь закричал (матерился): «Ах ты там... Вот я тебе сейчас...» Я увидел, что у него по голове и по шее течёт кровь. Опять подбегает какой-то Валера, и я у него опять пистолет начал забирать, а он снова не отдаёт. И мои ребята его держат.
(Ирина): Он мне сейчас показывает, как пытаются прижать к полу, а он ногой как будто отталкивает кого-то и вот так приподнимается. И Валера берёт его руку, поднимает одной рукой, а второй пытается забрать пистолет.
Да, хорошо, не спеши сейчас, я всё передам сначала. Я вижу эту картину.
(Игорь): У Игоря рука сгибается в локте, и, когда Валера тянет пистолет на себя, он её вот так отдёргивает, и это дуло направляется на меня. Я это вижу, но не успеваю среагировать. Когда Валера хватает его за руку, опять звучит выстрел. И я понимаю, что у меня такая обжигающая боль (показывает, как пытались отнять пистолет), – в борьбе это дуло навели на меня.
(Ирина): По крайней мере, я сейчас вижу, что они борются, а он стоит на пути этого выстрела.
(Игорь): Я понимаю, что у меня обжигающая боль, но думаю: «Я ранен, мне нужна помощь». И я иду (показывает) в сторону выхода из этого коридора, чтобы позвать на помощь, сказать, что я ранен.
И я вижу (показывает) – взгляд опускаю – у меня тут вот такая дырка, и там опалённая... Я почувствовал запах своего горелого мяса. Я подумал: «Ну сейчас я позову…» Когда я пошёл, мне показалось, что передо мной упал потолок, но оказалось, что это я упал на пол. То есть перевернулось всё вот так – раз! Я только смотрю в потолок, и он у меня исчезает, сдвигается куда-то вправо, и наступает тьма.
59:31 Дух Игоря Талькова об ответственных за выстрел.
Максим: А Валера – это Валера Шляфман, который был продюсером?
Ирина (Игорь): Да, это мой друг.
Максим: Просто есть версия, что он тебя убил.
Ирина (Игорь): Мне показывали Ангелы-Консультанты, кто ответственен за этот выстрел, кто непосредственно несёт ответственность за пролитие моей крови. Мне показали двоих – Игоря и Валеру, потому что, когда они боролись, их две руки прикасались к пистолету. Когда нажимали на курок, они оба в этом участвовали, то есть, если бы один не отбирал, то второй бы не выстрелил.
А если бы он не начал изначально вытаскивать пистолет и стрелять, то другой бы не отбирал... То есть они оба ответственны (показывает, что Ангелы-Консультанты их двоих показали, как ответственных за убийство).
Максим: Я понял, спасибо, Игорь, большое.
Ирина (Игорь): Да, когда они за него боролись, то, можно сказать, палец Игоря был на курке, но рука Валеры нажала на эту руку. И так получилось, что они как бы двое нажали...
Максим: Вот это всё очень интересно.
Ирина (Игорь): Интересная борьба там у них, с пистолетами. Это повезло ещё тем… Если он ещё стрелял, могли бы ещё в кого-нибудь попасть вообще при такой игре с пистолетами.
Максим: Я понял.
1:01:25 О фильме про Ивана Грозного и предчувствии опасности.
Максим: Игорь, подскажи, пожалуйста. Твоё убийство ещё связывали со съёмками фильма «Царь Иван Грозный», где продюсером был Исмаил Тагизаде (но в то время кинопроцесс служил прикрытием для отмывания денег криминала). Ты исполнял в нём роль князя Серебряного. Тебе не понравился получившийся материал, и ты отказался его озвучивать. Ты на премьере фильма выступил, где просил зрителей не смотреть фильм, чем опозорил Тагизаде. Такое было?
Ирина (Игорь): Да, было.
Максим: Для чего ты это сделал?
Ирина (Игорь): Потому что мне было стыдно за тот фильм, в котором я начал участвовать. Я не хотел, чтобы люди ассоциировали меня с ним, потому что там было много и пошлости, и какой-то исторической неточности, то есть как-то по-своему переиначены какие-то исторические события. И я действительно просил зрителей, чтобы они не смотрели этот фильм, потому что он плохой (показывает, как он создаёт иллюзорное восприятие того времени).
Максим: Понятно. Но многие связывают твоё убийство ещё и с этим.
Ирина (Игорь): Этот, кого ты назвал «Исмаил», звонил, угрожал, говорил: «Ты поплатишься. Ты ещё, – если перевести на корректный русский язык, – молодой, чтобы так себя вести, и тебя научат жизни» (показывает, как шли какие-то звонки и угрозы). Но я не боялся этого.
Максим: Скажи, пожалуйста, говорят, что ты кого-то боялся, что тебе было страшно спать. И ты говорил, что кто-то за тобой мог прийти. Так ли это было? И было ли такое вообще, в принципе?
Ирина (Игорь): Нет, не боялся. Я просто предчувствовал. У меня были такие мысли, что моя жизнь в опасности. И я теперь понимаю, что эти мысли мне как раз посылало, как вы говорите, Высшее Я.
Моя жизнь, действительно, была в опасности, можно сказать, каждый день. Потому что нужно было отработать этот кармический узел, о котором я говорил. Вот именно это мне оно подсказывало. Но я это воспринимал как: «Ты в опасности, ты в опасности». Такая паранойя была, что ли.
Максим: Игорь, спасибо тебе большое за то, что ты раскрыл вообще историю, что произошло. Потому что многие люди задаются этими вопросами.
1:04:20 Дух Игоря Талькова о своём творчестве.
Максим: Но хотел бы поговорить ещё о твоём творчестве. О твоём личном творчестве. Скажи, пожалуйста, какие музыкальные жанры тебя вдохновляли, когда ты был Игорем?
Ирина (Игорь): Вообще?
Максим: Вообще, да.
Ирина (Игорь): По сути, я был бардом (показывает, как сам пишет для себя песни, исполняет – на гитаре играет, поёт).
Максим: Бардом? Или я неправильно услышал?
Ирина (Игорь): Бард – это сочинитель и исполнитель своих (авторских) песен, можно так сказать, то есть песен, которые сам для себя написал в форме стихов.
Максим: Ты знаешь, сейчас мы живём в России и понимаем, что твои песни как будто были пророческие. Что ты по этому поводу думаешь?
Ирина (Игорь): Ну, например, назови пророческую.
Максим: Много разных интересных песен. У тебя есть песни, связанные с войной. У нас там война сейчас идёт. Такие вот интересные моменты. То есть считаешь ли ты свои песни какими-то пророческими?
Ирина (Игорь): (показывает) Войны? Так я пел и про Афган (это тоже была война). Ты говоришь, сейчас она идёт. Долго ли её не было?
Максим: Я тебя понял. Не буду тебя по этому поводу отвлекать.
1:05:53 Дух Игоря Талькова о механизме кармического узла.
Максим: Так вот, меня спрашивают наши зрители (читает из чата): всё-таки каким способом должен был развязаться кармический узел? Что ты должен был сделать для того, чтобы развязать его?
Ирина (Игорь): Простить советский строй за то, что он «убивал» людей и нёс тиранию.
Максим: А ты не простил, поэтому притянул к себе тот же самый процесс, который был тогда, когда тебя убили в теле священника?
Ирина (Игорь): Да. Я сейчас объясню, как это происходит. Я понимаю, что Духи живут в телах, воплощены, для них скрыты ясные для нас кармические механизмы. А для нас это так ясно, как для вас ясен механизм действия заведённых часов.
Когда, например, ты смотришь на часы, на которых время 10 часов утра, ты понимаешь, что через час будет 11 часов утра. Так и кармические последствия. То, что ты создал, посеял, ты получаешь в форме действий. Я бы так назвал – «рука судьбы». Она может проявляться в форме событий и действий других людей, которые вокруг этого человека находятся.
Как я уже говорил, когда я был Александром, священником, и пришла советская власть, я в Душе не принимал эту власть, и этим притянул к себе то, что меня начали обвинять. И в конце концов это привело к выходу из воплощения.
Но когда я вышел из воплощения, у меня был 18-й уровень. Да, было понижение, но несильное. Но завязался кармический узел, потому что я вышел... И когда я выходил, я понимал, что несправедливо меня судом судили. То есть я ничего не сделал против власти. Это была клевета. Вот это моё несогласие с несправедливостью отложилось в моём Духе как необходимость простить.
И когда я воплотился, у меня было же много случаев (показывает), чтобы я простил. То есть, как я уже говорил, я там читал определённые книги, изучал. Меня тянуло изучать историю, чтобы я смог сам в себе это всё развязать.
Это, конечно, не значило, что я должен пойти на Красную площадь, к Мавзолею Ленина, там возложить цветы и сказать: «Я тебя простил». Нет, это должно было быть всё в Душе. Но этого не произошло. А так как этого не произошло, то эта энергия, как часовая пружина, вот так закручивалась. И напряжение этой пружины росло постепенно.
И потом это привело к тому, что я встретился с теми людьми и попал в такую ситуацию, когда это оружие снова выстрелило, уже в моё другое тело. Говоря проще, в тот момент оно не могло не выстрелить. И даже если бы оно не выстрелило, но я бы снова оставался в состоянии этого кармического узла, через короткий промежуток времени это могло быть что-то другое.
И чем больше бы я думал об исторической вине советской власти перед народом, тем быстрее бы я притянул к себе это событие. То есть это непринятие, которое произошло ещё из прошлой жизни.
Максим: Игорь, тут у нас есть люди, которые хотят проверить, ты это или не ты. Скажи, пожалуйста (читает из чата): какой размер обуви у тебя был?
Ирина: Он мне показывает «41».
Максим: Всё, спасибо. Я надеюсь, мы удовлетворили человека.
1:10:44 Дух Игоря Талькова о плане на новое воплощение.
Максим: По поводу песен, которые ты писал... Вот есть песня «Я вернусь». Скажи, пожалуйста, когда ты к нам вернёшься?
Ирина (Игорь): Скоро.
Максим: А у тебя уже есть планы на воплощение?
Ирина (Игорь): Я же сказал, в какую страну хочу вернуться.
Максим: В какую?
Ирина (Игорь): Почему я спел это произведение? Потому что я, во-первых, чувствовал, что моя жизнь на Земле не единственная, и я чувствовал, что существует перевоплощение (верил в реинкарнацию).
И я пел, на самом деле, о желании своего Высшего Я, своего Духа снова вернуться в эту страну в тот момент, когда здесь будет другой строй, будет больше не то, что даже справедливости, а счастья. Пока что это не исполнилось. Но я жду возможностей.
Максим: Игорь, у нас тут противоречие появляется. Говорят, что у тебя был 43-й размер обуви.
Ирина: Ну, как мне сказали, так я и восприняла.
Максим: (смеётся) Я понял. Ладно.
1:12:30 Дух Игоря Талькова о кресте, алкоголе и наркотиках.
Максим: Давай дальше. Действительно ли реально была ситуация, что ты принёс домой крест с кладбища и сказал, что это твой крест, который ты несёшь?
Ирина: Не подтверждает.
Максим: Хорошо. Я понял. По поводу «Я вернусь», в общем, я услышал, по поводу кладбища тоже. И провокационный... Не провокационный, ну такой вопрос. Скажи, пожалуйста, а употреблял ли ты какие-нибудь запрещённые к употреблению препараты? Наркотики какие-нибудь, алкоголь?
Ирина (Игорь): Алкоголь не запрещён.
Максим: Алкоголь – ладно. А наркотики?
Ирина (Игорь): Нет (не подтверждает). Были возможности, но я этим не хотел заниматься, чтобы не увлечься.
Максим: Я понял.
1:13:35 Дух Игоря Талькова о своих песнях.
Максим: Скажи, пожалуйста, какие песни ты считаешь своими самыми главными?
Ирина (Игорь): Самая главная песня?
Максим: Да. Какая песня самая главная в твоей жизни?
Ирина (Игорь): Такого выбора у меня нет. Потому что каждая была взята из моей Души, и она отражала искренность мою, то есть каждая в чём-то главная.
Максим: А как ты вообще оцениваешь современную музыкальную индустрию? Ты получаешь информацию о музыкальной индустрии от Духов, которые приходят на твой уровень?
Ирина (Игорь): Мы здесь об этом не ведём разговоры о том, какая на Земле сейчас индустрия.
Максим: Я понял.
1:14:21 Дух Игоря Талькова о Ленине.
Максим: Игорь, скажи, пожалуйста, ты требовал от власти вынести тело Ленина из Мавзолея. Как ты сейчас видишь необходимость выноса тела Ленина из Мавзолея?
Ирина (Игорь): Я уже сказал причину, почему так считал. Это были мои кармические узлы, и это мнение было отражением обиды на несправедливость советского строя (то, о чём я говорил). Она была порождена этим кармическим узлом изначально, а потом ещё подкреплялась историями из моей семьи. Мне также рассказывали, что мои родители были заключёнными в Советском Союзе. Это всё подкрепляло этот мой узел.
Как сейчас я отношусь к этому? Я считаю, что не тело Ленина из Мавзолея надо вынести, а нужно переосмыслить весь опыт Советского Союза, который был передан России (в чём-то он хороший, в чём-то – плохой), и не отказываться от этого опыта, и не отворачиваться от этой страницы своей истории, даже если она позорная, а взять из неё урок, то есть понимание того, как нужно делать в будущем, а как – не нужно.
А тело Ленина в Мавзолее можно оставить как символ советской эпохи, которая изменила всю планету. Но не символ его какой-то жестокости и тирании, потому что Ленин является чем-то гораздо большим... Это не просто личность, это целое явление на планете Земля, которое изменило исторический ход событий не только в России, но и во всём мире, то есть это символ эпохи какой-то.
Максим: Я понял.
1:17:02 Об особенностях памяти развоплощённого Духа.
Максим: Игорь, подскажи, пожалуйста, были ли ситуации, что ты заказывал себе пошив сапог? Шил ли ты себе сапоги на заказ?
Ирина: Он сейчас так вот свою память окидывает, как бы смотрит назад в свою память.
(Игорь): Возможно, я точно не помню.
(Ирина): Хорошо, сейчас я объясню.
Дух не сохраняет памяти обо всех этих подробностях жизни: где он был, во что он одевался, где он покупал, как назывались его любимые марки, например, одежды или еды, либо ещё что-то. То есть в памяти Духа сохраняется не вся память мозга, а только та, которая важна для последующих воплощений.
Да, я помню, просто уже с другими было так.
Максим: Ладно, думаю, с сапогами завязались, просто человек говорит (читает из чата), что выпивал с тобой в гримёрке и шил тебе сапоги, и размер сапог был 43-й.
Ирина: Очень интересно. Нет, я сейчас просто ещё раз объясню, что уже были такие контакты с Духами, и это неоднократно уже было. Они тоже говорили, что частично Дух берёт свою память. Я это просто помню.
Максим: Ладно.
1:18:38 О Викторе Цое и встрече с Духом своего убийцы.
Максим: Игорь, у меня другой вопрос. Не встречался ли ты в Духовном мире с Виктором Цоем?
Ирина (Игорь): Нет, с ним не встречался.
Максим: Я понял.
Ирина (Игорь): Я встречался с Духом одного из виновников своей гибели (он тоже вышел из воплощения).
Максим: И о чём вы обменивались информацией?
Ирина: Он мне сейчас говорит (да, с этим Игорем встречался), что он почему-то на третьем уровне. То есть Дух Игоря Талькова спускался к нему. И спускался, кстати, по его просьбе.
(Игорь): Он прислал мне мысль: «Я на третьем уровне, я вышел из воплощения, нам нужно поговорить». И попросил к нему прийти. Я спустился. И он у меня там, находясь на третьем уровне (показывает образ достаточно высокого человека), просил прощения за то, что вывел меня из воплощения.
Он вообще считал, что это сделал он один. И я ему тогда сказал о том, что знаю, что это был кармический узел, а он просто там оказался. И тогда он мне сообщил: «Я не просто там оказался. Дело в том, что я тоже был воплощён тогда, когда убили этого священника. И я был одним из тех, кто написал донос».
Максим: Вообще, какой-то клубок запутанный.
Ирина (Игорь): То есть кармический.
1:21:01 Дух Игоря Талькова о своём сыне, о сценическом образе.
Максим: Скажи, (читает из чата) спрашивает Надежда, гордишься ли ты своим сыном?
Ирина (Игорь): Да. Он молодец. Он, как я, но в чём-то мудрее. Сейчас я понимаю, что хотел бы быть похожим на него во многом.
Максим: Спасибо, Игорь, большое за ответ. Говорят, что ты при жизни являлся большим фанатом Виктора Цоя?
Ирина (Игорь): Ну как фанатом? Слушал его песни. Но мы так не общались (показывает, что нет общения).
Максим: Действительно ли ты на выступлениях часто надевал белогвардейский китель с георгиевскими лентами и наградами?
Ирина (Игорь): Да, было.
Максим: А что ты хотел этим показать?
Ирина (Игорь): Это когда я пел песню про царских офицеров…
Максим: Я понял.
Ирина: То есть он мне показывает образ.
Максим: Сценический образ?
Ирина: Сценический образ, да.
1:22:12 Дух Игоря Талькова о женщинах и стихах.
Максим: Ну, и теперь хочу подойти к самому главному – это к женщинам в твоей жизни.
Ирина: Он улыбается.
(Игорь): Почему «самому главному»?
Максим: (смеётся) Потому что я считаю, что женщины – это одно из самых главных в нашей жизни. Какие отношения?
Ирина (Игорь): Я могу сказать, что мы ещё являемся самыми главными в жизни женщин.
Максим: Да, это взаимно.
Ирина: Он меня сейчас показывает, как... Он себя сейчас больше осознает, как мужчина (хотя Дух не имеет пола), потому что последнее воплощение было в мужчину. И вот поэтому говорит, что...
(Игорь): Мы, то есть мужского пола…
(Ирина): То есть его, в том числе, последнее воплощение.
(Игорь): …Являемся главными в жизни женщин так же, как... Я согласен и с тем, что для мужчин главное – женщины, потому что, как известно, две противоположности притягиваются.
Максим: Игорь, ты знаешь, никогда я этого не делал, но вдруг почему-то у меня сейчас возникла такая идея – задать тебе этот вопрос: ты стихи писал?
Ирина (Игорь): Да.
Максим: А есть ли у тебя неопубликованные стихи?
Ирина (Игорь): Я просто не знаю, что опубликовали, а что нет. В то время, когда я был ещё воплощён, было много неопубликованных. Но я не знаю, опубликованы ли они сейчас (показывает рукописи, тетради).
1:23:53 Рекламный блок Проекта «Кассиопея».
1:24.43 О стихотворениях из Духовного мира.
Максим: Итак, Игорь, хочу продолжить нашу беседу замечательную. Скажи, пожалуйста… Я задал вопрос по поводу стихов не просто так. У нас никогда ещё не было в эфире, чтобы из Духовного мира кто-то зачитывал стихи. Это возможно вообще?
Ирина (Игорь): Когда я вышел в Духовный мир, я помню только идеи, сами слова наизусть – такого нет. То есть, если человек их помнит, то при выходе в Духовный мир помнит просто идеи (о чём писал).
Максим: Я понял.
Ирина (Игорь): В общем так же, как, например, книги. Но я хочу сказать, что и при жизни я помнил далеко не все свои стихи наизусть. И многие, даже когда пел (показывает, как поёт, и у него перед глазами находится текст, написанный вместе с нотами) …
Максим: Я тебя прекрасно понимаю (сам пишу стихи, знаю). И я свои стихи вообще запомнить не могу, я только с ручкой...
Ирина: Он говорит, что идеи (о чём они), да, помнит, потому что…
(Игорь): Почему сохранились в памяти идеи? Потому что то, что я писал, вот эти мои мысли (именно мысли о чём-то) были важны для моего опыта, для моего анализа воплощения и для подготовки к следующему воплощению. Поэтому эту информацию я с собой взял в Духовный мир.
1:26:25 Дух Игоря Талькова об известных артистах и отношениях с ними.
Максим: Говорят, что у тебя был роман с самой Аллой Пугачёвой.
Ирина (Игорь): Нет, романа не было, мы просто работали вместе – пели.
Максим: А были у тебя романы со знаменитостями, со звёздами, которые на тот момент времени работали рядом с тобой?
Ирина: Показывает женщину, какую-то Людмилу.
(Игорь): У нас были романтические отношения. Да, это певица была.
Максим: А фамилию Людмилы никак нельзя попробовать воспроизвести?
Ирина: «Симченко... Синченко» – что-то такое.
Максим: Спасибо. Я думаю, сейчас зрители поймут, кто это.
Ирина (Игорь): Просто у нас была симпатия друг к другу, влюблённость, но близких физических отношений не было. Просто такая...
(Ирина): Он улыбается.
(Игорь): Возможно, есть у тебя женщины, влюблённость в которых есть, но нет желания её проявить на физическом уровне?
Максим: Есть.
Ирина: Улыбается.
(Игорь): Вот ты как мужчина понимаешь, о чём я. То есть это такие романтические отношения, но не хочется опошлять их сексом.
Максим: Ты сейчас точно попал, прямо сказал точно-точно.
Ирина: Интересная мысль.
Максим: Вот вопрос (читает из чата): что связывало Игоря Талькова с Людмилой Сенчиной? А Маргарита Терехова входила в разряд тех, с кем у тебя...
Ирина (Игорь): Что?
Максим: Был роман.
Ирина (Игорь): Хотел я за ней «приударить», так сказать, но она, мягко говоря, не ответила мне взаимностью.
(Ирина): По крайней мере, он мне показывает какой-то резкий разговор между ними.
Максим: Спасибо за откровенность.
Ирина: Вот видите, как фамилия передаётся? Пожалуйста – «Сенчина». Потому что я её не знаю.
Максим: А я только что сейчас дошёл до этого вопроса, который из «Вопрос-ответ прямой эфир». Я просто сам не знаю, кто это, если честно.
Так, и вопрос такой интересный. Была ли у тебя дружба с Джуной? Что вас вместе связывало? И как вы дружили?
Ирина (Игорь): Да, я знал её. Приезжал к ней домой (показывает – в гости). Мы дружили. Она любила мои песни. Просила спеть.
(Ирина): Показывает гитару у неё дома. И вот она просит. Какие-то ещё гости сидят. Накрытый стол. И они приезжают в гости на вечер выходного дня – такое собрание людей.
(Игорь): Может быть, ты видел такое, что каждый выходной – праздник, то есть праздник выходного дня? Мы собирались в гости к различным людям и там пели, танцевали. Да, многие знакомились друг с другом и завязывали романтические отношения. Какие-то аналоги балов. Когда я изучал XIX век, я читал про балы.
А в XX веке это было уже более современно – собраться у кого-то на квартире.
И вот я к ней приезжал, и мы общались, я там пел песни. Мог и просто в гости
к ней приехать посоветоваться.
(Ирина): Он мне сейчас показывает: какие-то трудности в жизни, в том числе трудности с женщинами, и он советуется с ней. То есть достаточно откровенные отношения.
Максим: Но она тебе помогала в твоём творчестве?
Ирина (Игорь): (показывает, как она ему сеансы делала) Когда я уставал, болела голова, была тошнота такая, я вот садился…
(Ирина): И она ему сеансы так вот руками делала.
Максим: Скажи, пожалуйста, а кому ты посвящал свою песню, которая называется «Звезда»?
Ирина: Почему-то говорит: «Пугачёвой».
Максим: (смеётся) Я понял. А песня «У окна» кому посвящалась?
Ирина (Игорь): Людмиле.
Максим: Людмиле, да?
Ирина (Игорь): Да.
(Ирина): Он сказал: «Люде» (смеётся).
1:31:31 Дух Игоря Талькова о своих детях.
Максим: Скажи, пожалуйста, сколько у тебя вообще детей осталось на планете Земля?
Ирина (Игорь): Воплотились через меня вообще трое, но родились только двое – мальчик и девочка. А третья воплотилась, но не родилась, потому что мама её прервала беременность.
Максим: Я понял. Спасибо, Игорь, тебе огромное.
1:32:12 Послание людям от Духа Игоря Талькова.
Максим: И теперь самый главный вопрос: Игорь, скажи, что бы ты хотел сказать из Духовного мира тем людям, которые смотрят сейчас наш эфир?
Ирина (Игорь): Я обращаюсь снова к вам и снова говорю: дорогие мои сограждане, хотя сейчас я уже – гражданин Духовного мира, но я и помню, и осознаю себя тем самым Игорем Тальковым. Я помню, я считаю, достаточно хорошо свою жизнь и своё состояние в этом теле.
Я хочу, во-первых, поблагодарить вас за моё приглашение, чтобы я через контактёра ответил на вопросы. Я благодарю вас за вашу любовь к моим песням, стихам, книгам и к тому фильму, в котором я снимался (показывает фильм, в котором он тоже снимался). Хотя я там играл не очень хорошего человека, но вы всё равно любите этот фильм. И я не хотел в нём сниматься, чтобы не показывать вам дурной пример. Но я всё же решил это сделать, потому что понял, что для кино главное – показать разные стороны жизни человека.
Итак, дорогие друзья, я благодарю вас за то, что вы с любовью относитесь ко мне, к моему творчеству во всех его формах, видах и во всём его разнообразии. Я прошу вас никого не винить в моём развоплощении. Всё получилось так, как должно было быть. Я желаю вам выполнить задачи ваших воплощений и повысить свой уровень. Надеюсь, у вас это получится лучше, чем у меня.
Максим: Спасибо тебе огромное, Игорь.
Иришенька, спасибо тебе огромное за такую передачу информации.
И тут, в интернете (я «погуглил»), уже идёт дискуссия по поводу размера ноги Игоря Талькова. Ребята, напишите, пожалуйста, в комментариях, как вы думаете, какой действительно был размер ноги у Игоря Талькова.
Ты что-то хотела сказать, Ириш?
Ирина: Да, я хотела сейчас сказать от себя. Я уже рада тому, что хотя бы спросили размер ноги, а не чего-то другого. Это уже прогресс! (смеётся)
Максим: (смеётся) Ну да, аудитория взрослеет у нас – уже просто про размеры ног спрашивает. Поэтому, ребята, всем большое спасибо.
1:35:29 Рекламный блок Проекта «Кассиопея».
1:36:01 Благодарность руководителя Проекта.
Максим: Ещё раз благодарю Игоря Талькова. Игорь, я знаю, ты классный был вживую, но в Духовном мире, мне кажется, ты сохранил эту классность. И большое тебе спасибо за то, что уделил внимание нам и зрителям нашего канала. Кстати, на канале «Кассиопея ТВ» теперь будут вести только прямые эфиры. Большое тебе огромное спасибо и респект. И вам, ребята, большое спасибо за вашу помощь, поддержку на строительство и не только на строительство нашего центра. Всем большое спасибо. До новых встреч, всем пока.
Ирина: Да, всем пока.
________________
23 января 2024 года
Участники конференции:
Ирина Подзорова – контактёр с внеземными цивилизациями, с тонкоматериальными цивилизациями и с Духовным миром;
Максим Русан – руководитель Проекта «КАССИОПЕЯ» и Центра Духовного и Физического Развития;
Дух Игоря Владимировича Талькова – рок-музыкант, автор песен, певец, киноактёр и писатель.
Сообщения
