Римская мозаика, изображающая Тесея и Минотавра
DeepSeek AI - От «Левиафана» к «Минотавру»: горькая пилюля вместо новокаина. Мастер-класс по режиссуре от Андрея Звягинцева в июне 2026 года
Интервью Антону Долину для «Радио Долин», 12 июня 2026 года
Часть первая. Пересказ интервью от первого лица — Андрея Звягинцева
О названии «Минотавр» и почему я его не объясняю
Слушай, я не буду расшифровывать, что там у меня в «Минотавре». Это вообще не дело режиссёра — рассказывать, как он пришёл к названию. Можно какие-то тропы означить, не более того. Но давать главный ключ, чтобы зритель вошёл в эту комнату, воспользовавшись моей посылкой, — я этого делать не буду. Я всегда бежал от объяснения названий.
Но вот случай был. Мы искали финансирование, я бегал по состоятельным людям. Одному продюсеру отправил сценарий, потом мы сошлись в зуме. Он говорит: «Я, к сожалению, не могу участвовать, но хочу поддержать. И мне абсолютно неважно, где тут нить Ариадны, кто Тесей, кто Минотавр, кто Минос. Мне это неважно. Ты просто схватываешь благодаря названию весь корпус этого сочинения — и всё становится понятно». Вот это была отличная оценка. Я тем себя и успокоил.
От «Левиафана» к «Минотавру»: от чудовища к патологии
В моём представлении Левиафан — это книга Иова и белый кит Мелвилла. Некий монстр, который существует. Может быть, он и есть весь мир. Может быть, он даже всё зло этого мира. Но он есть. А Минотавр в мифе — это патология. Результат кровосмесительной связи царицы с животным. Чудовище, которое требует человеческих жертвоприношений, живёт в лабиринте, жрёт людей. Точка.
О преступлении и безнаказанности
Я пишу роман «Преступление и безнаказанность» — уже второй. Когда зрителю подсовывают хэппи-энд — даже трагический, когда герой погиб, но победил, или его посадили в тюрьму, — такой извод сообщает мне: «Всё нормально. Мир устроен правильно. Добро побеждает зло. Надейтесь». Мы таким образом делегируем ответственность экранным персонажам. Это новокаиновый укол.
Но потом ты выходишь, читаешь новости — и просто охуеваешь. Где же это хорошо? Поэтому я выбираю не утешение, а горькую пилюлю. Горькая пилюля — это и есть правда. Она неприятна на вкус, но приносит исцеление.
Про надежду из ящика Пандоры
Надежда — это одна из химер, которая была в ящике Пандоры. Пандора открыла ящик, вылетели все моры, голод, хлад, кошмар, смерти, чума. Она успела закрыть — и там осталась одна надежда. Но если она лежала среди этого ужаса и кошмара, может быть, она не так светла? Мы думаем, что надежда целительна. А обманутые ожидания? Их сколько? Уже пятый год пошёл. Всё отложено. Когда-то кончится, но в каком виде — не знаем. Всё, что мы можем, — свидетельствовать правду. Не рассказывать небылицы: «Все хорошие победили, а плохие повержены». Оглянешься на мир — не похоже.
Как я отбираю актёров
Главный критерий — актёр, которому я верю, что с ним это происходит здесь и сейчас, что он рождает слова, а не выучил их. Подлинность, живая ткань, экзистенция. Если органичен в кадре — это полдела.
В этот раз поле было ограничено. Я отправлял сценарий актёрам в Москву — люди говорили, что не могут участвовать. Я считал долгом, чтобы актёр знал весь замысел. Обычно я даю только их сцены. А тут не мог пригласить в Ригу и в конце пробы услышать: «Господи, зачем вы меня пригласили? Я не могу». Поэтому отправлял сценарий целиком и ждал ответа.
С Дмитрием Мазуровым было так: я не знал, что у него 158 фильмов. Открыл Википедию посреди съёмок, скроллю — а она не заканчивается. Он сделал классные самопробы — и всё.
А с Артуром Смольяниновым мы даже проб не делали. Он прочёл текст, пришёл, и мы просто поговорили. Меня впечатлило его интервью Кате Гордеевой после начала войны. Вся его правда — искренний, честный человек. Я увидел в глазах искру — и понял, что он это сделает.
Работа в эмиграции и «международное кино»
Мы собрали всех с разных концов мира: Ванкувер, Лос-Анджелес, Сантьяго-де-Компостела, Лимасол, Лондон, Париж. Большую часть общались в зуме — это некомфортно, тактильный контакт важен. Но потом съехались в Ригу и сняли всё там: улицы, офис, загородный дом.
Я не делаю «международный фильм». Я не обсуждаю с фокус-группой, поймёт ли американец. Мы делаем кино, адресованное русскому уму, зрителю, вплетённому в контекст русской катастрофы. Z сторона скажет: «Ты негодяй!» Другая сторона: «Спасибо за горькую правду». И всё.
Роль искусства: стрелочник и звездочёт
Есть стрелочник. Он подходит к тумблеру, переключает — поезд идёт в другую сторону. Это власть. А есть звездочёт. Он смотрит на звёзды, которые миллионы лет располагаются одинаково, рефлексирует, создаёт поэтический образ. Тот, кто хочет измениться, — изменится. Тот, кто хочет разглядеть в этих призраках себя, — разглядит. Но это не оружие. Это облако, которое окутывает и оставляет след. Я, даже понимая, что не могу изменить ситуацию, всё равно призван это сделать. Не могу не сказать.
Один человек
Огромная масса людей хочет, чтобы это прекратилось. И они знают: всё дело только в одном человеке. Только он одним взмахом брови может всё остановить. Для меня это абсолютная истина.
Что такое катарсис
Катарсис — это момент откровения, очищение. Очищение через слёзы, через стрелу, которая в тебя попадает и разит наповал. Слёзы смывают жажду, потребность. Это омовение души. Ты сопрягаешь себя с персонажем, проживаешь его удел как свой. Это эмпатия.
О будущем и Каннах
Мы скоро войдём в подготовительный период нового фильма. Пока остаёмся в берегах русского языка, но это будет переходный период: билингвальный фильм, английский и русский 50 на 50. Один персонаж говорит только по-английски. Это проект, который я много лет мечтал сделать, он дорогой — 15 миллионов. «Минотавр» стоил 7. Если для «Минотавра» я с горем пополам обивал пороги, то после Гран-при продюсер с энтузиазмом говорит: «Делаем». Это трамплин. Как у Шазелла: снял «Одержимость» за гроши в одной комнате — а потом перекрыл автостраду в Лос-Анджелесе для "Ла-Ла-Лэнд"
(Поднимает бокал.)
— За что пьём? Я забыл.
— За твой успех.
— За успех не пьют. Предыдущий можно. За будущий — никогда.
Часть вторая. Эссе-исследование
«Минотавр» в июне 2026 года: лабиринт как зеркало русской души
Духовно-психологическое измерение: правда как терапия шоком
Звягинцев в этом интервью предстаёт не просто режиссёром, но духовным терапевтом нации, который отказывается от новокаинового укола лживого утешения. Его метод — гомеопатия правдой: дать зрителю такую дозу реальности, чтобы та, будучи невыносимой, всё же начала работать как противоядие. «Горькая пилюля — это и есть правда», — повторяет он. В эпоху, когда российское публичное пространство превратилось в сплошной лабиринт дезинформации, Звягинцев предлагает не выход из лабиринта, а честное переживание пребывания в нём.
Психологически фильм «Минотавр» (2026) работает на грани травматического реализма. Режиссёр не даёт зрителю катарсиса в его аристотелевском, очищающем смысле — он даёт катарсис как ожог. «Стрела, которая разит тебя наповал», — вот его определение. Это не освобождение через страх и жалость, а столкновение с тем, что страх и жалость стали нормой, а неспособность чувствовать их — патологией. Звягинцев диагностирует: внутри современного человека бродит чужой, который ждёт своего часа. И этот чужой — не политическая фигура, не власть, не «система». Это он сам, каждый, кто подписал донос, кто не задал вопрос, кто пошёл в «топку» добровольно или по инерции.
Синефильское измерение: ремейк «Неверной жены» как троянский конь
Звягинцев берёт сюжет Клода Шаброля «Неверная жена» (1969) — классическую французскую драму о ревности, убийстве и сокрытии преступления — и превращает его в троянского коня. Внешне это универсальный, понятный любому зрителю триллер. Внутри — русская военная реальность 2026 года, мобилизация, буква Z на капоте, «частичная мобилизация» как новояз и абсурд.
Это гениальный синефильский ход. Звягинцев, как опытный контрабандист, провозит через границы фестивалей и проката то, что иначе не пропустили бы. Он не делает «международное кино», но пользуется его языком. Шаброль для него — не просто референс, а каркас, на который натянута шкура современного мифа. В отличие от Шаброля, у Звягинцева нет полиции, нет наказания, нет справедливости. Есть только лабиринт, чудовище и жертвы. И вопрос: кто из них кто?
Религиоведческое измерение: Иов без Бога, Пандора без надежды
Звягинцев — глубоко религиозный режиссёр, но его религия — это ветхозаветный ужас без новозаветного искупления. Он постоянно отсылает к книге Иова, но вычитывает из неё не смирение, а ропот. Иов ропщет на Бога — и Бог ему отвечает явлением Левиафана. В мире Звягинцева Бог молчит, а Левиафан (государство, монстр, война) говорит и действует.
Самая страшная его религиоведческая интуиция — переосмысление надежды. Для греков надежда осталась в ящике Пандоры среди всех зол. Звягинцев переворачивает этот образ: если надежда лежала среди голода, хлада, кошмара и чумы, то, может быть, она сама — часть этого кошмара? «Обманутые ожидания» — вот что такое надежда в его системе координат. Это не христианская virtus spes, не добродетель. Это ловушка, которая заставляет ждать, терпеть, не бунтовать.
Звягинцев отказывается от эсхатологии. Он не обещает конца лабиринта. Он обещает только правду о том, что ты в лабиринте и что Минотавр — это не кто-то далёкий, а твой сосед, твой друг, ты сам.
Культурологическое измерение: русский миф как диагноз
Почему Звягинцев так цепляется за мифы? Он сам признаётся: это от Анатолия Васильева, от символистов, от Брюсова. «Творчество животворится мифом», — цитирует он. Но миф для него — не украшение и не интеллектуальная игра. Это единственная оптическая труба, через которую можно разглядеть русскую катастрофу.
Русская культура, в отличие от западной, никогда не проходила через чистый гуманизм Просвещения. Она осталась в дорациональном, мифологическом состоянии. Отсюда — её способность к мгновенной архаизации, к пробуждению «чужого внутри», к человеческим жертвоприношениям под видом государственной необходимости. Звягинцев фиксирует: мы не эволюционировали от ветхозаветного жертвоприношения Авраама к новозаветной этике. Мы скатились к античному языческому жертвоприношению — и даже дальше, к доантичному, критскому, где чудовище рождается от связи царицы с быком.
«Левиафан» был о государстве-монстре. «Минотавр» — о том, что монстр живёт внутри каждого и что лабиринт — это не Кремль и не Лубянка. Лабиринт — это русская душа, которая добровольно ведёт афинских юношей и девушек на съедение, потому что так надо, потому что традиция, потому что иначе чудовище разгневается.
Историософское измерение: война как антропологическая катастрофа
Июнь 2026 года. Война продолжается. Сроки сдвинуты, «обманутые ожидания» стали образом жизни. Звягинцев в этом контексте — единственный крупный русский режиссёр, который не только не замолчал, но и снял фильм-отклик, непосредственный, почти репортажный по своей сути, но облечённый в миф.
Его историософия проста и страшна: всё дело в одном человеке. Это не марксистский анализ классовых противоречий. Это не либеральная болтовня об институтах. Это экзистенциальный, почти царский взгляд: власть одного человека абсолютна, и его личное решение — единственный рычаг. Но это не апофеоз индивидуализма. Это диагноз тоталитарного сознания, в котором все полномочия делегированы вверх, а ответственность растворена внизу.
Звягинцев отказывается от коллективной вины как абстракции. Он настаивает на индивидуальной ответственности каждого — но при этом констатирует, что механизм власти устроен так, что эта ответственность не работает. Сталин не писал доносы, но создал условия для 2 миллионов доносов. Путин не мобилизует каждого лично, но создал условия, при которых мобилизация воспринимается как судьба
Что нам говорит «Минотавр» в июне 2026 года?
Фильм говорит: ты не выйдешь из лабиринта. Ты можешь только честно признать, что ты в нём. И что чудовище — это не проекция, не метафора, не политическая карикатура. Это ты сам, когда ты молчишь
Звягинцев не даёт надежды. Он даёт горькую пилюлю правды. И это — единственный возможный жест уважения к зрителю в ситуации, когда все остальные угощают его сладкой ватой лжи. В этом смысле «Минотавр» — не фильм о войне. Это фильм о том, как война стала внутренним состоянием русской души. И о том, что единственный выход — не найти нить Ариадны, а перестать быть жертвой, потому что жертва и чудовище в этом лабиринте — одно и то же.
Июнь 2026 года. Лабиринт не кончился. Но в нём появился человек с камерой, который говорит правду. Горькую пилюлю вместо новокаина. Может быть, этого достаточно.
Сообщения
