DeepSeek - Пир слов во время чумы
Есть заблуждения, которые мы лелеем как защитный кокон. Самое сладкое и самое наивное из них — вера в неумолимый прогресс человеческого духа. Писатель и исследователь Наталья Громова в своих дневниковых размышлениях формулирует это с мучительной точностью: «Наивно думалось, что мир идет пусть с остановками, но вперед. От войн, насилия, убийств — к пониманию, что жизнь дается для чего-то иного. Это мое самое большое заблуждение, с которым я мучительно расстаюсь последние годы». Расставание с этой иллюзией подобно второй, мучительной утрате невинности. Мир не просто топчется на месте; он проваливается в хронологическую яму, и те запахи, которые доносятся из этой ямы, слишком знакомы.
Тогда, почти сто лет назад, Хосе Ортега-и-Гассет увидел восстание масс. Сегодня, как замечает Громова, *«"Восстание масс", которое Ортега-и-Гассет писал еще в 1930 году, снова разворачивается перед нами и не сулит движения вверх, а отбрасывает куда-то в 30-40-е годы 20 века»*. Это бунт горизонтали, который отменяет вертикаль. Философ дает точное определение: «Масса – всякий и каждый, кто ни в добре, ни в зле не мерит себя особой мерой, а ощущает таким же, как и все, и не только не удручён, но доволен собственной неотличимостью». И добавляет: «Меньшинство – это совокупность лиц, выделенных особыми качествами. Масса – не выделенных ничем».
Опасность не в том, что масса существует, а в том, что она перестала хотеть быть «средней» и решила стать мерой всех вещей. «Заурядные души, не обманываясь насчёт собственной заурядности, безбоязненно утверждают своё право на неё и навязывают её всем и всюду». Раньше заурядность хотя бы стеснялась себя, пыталась тянуться к образцам. Сегодня маска сброшена. Посредственность агрессивна в своей пустоте. «Масса не желает уживаться ни с кем, кроме себя». Ортега с горечью замечает, что массовый человек — «это не столько человек, сколько оболочка, муляж человека... в нем нет личностного начала... поэтому он вечно кого-то изображает».
Мы чувствуем это физически: мы внезапно стали одинокими. Мертвые — поэты, философы, праведники — больше не могут нам помочь. Ортега предупреждал: «Мы чувствуем, что внезапно стали одинокими, что мертвые умерли всерьёз, навсегда и больше не могут нам помочь. Следы духовной традиции стёрлись. Все примеры, образцы, эталоны бесполезны. Все проблемы, будь то в искусстве, науке или политике, мы должны решать только в настоящем, без участия прошлого». Громова вторит этому наблюдению, отмечая, что «наше время — это зрелище бесчисленных человеческих жизней, которые заблудились в собственных лабиринтах, не найдя, чему отдать себя». Мы заперты в бесконечном «настоящем», где нет карты и компаса. Человек массы, по Ортеге, — это «тот, кто плывет по течению и беззащитен перед лицом внешних обстоятельств».
Но если Ортега описал симптомы, то нам выпало увидеть анатомию этой болезни вживую. На переломе эпох, когда старые идеалы рассыпались в прах, образовался вакуум. И в этот вакуум хлынули те, кто всегда был рядом, в тени, — носители примитивной, но живучей морали, где сила отменяет право, а круг «своих» противостоит всему остальному миру. Варвар наших дней пришел не с мечом из-за леса, он вышел из подворотни. И главное его оружие — не столько физическое насилие, сколько слово, которое он переплавил под себя. Он принес с собой язык, который быстро стал нормой, и мораль, которая оказалась циничнее, жестче, а значит, и «жизненнее» ветхих идеалов.
Яд проник в организм языка раньше, чем в организм власти. И здесь мы вступаем в область, которую исследовали многие мыслители XX века. Немецкий филолог Виктор Клемперер, еврей, чудом выживший в нацистской Германии, создал фундаментальный труд «LTI — Язык Третьего рейха» (Lingua Tertii Imperii). Он писал: «Что же такое LTI? Это язык нацизма, но также и язык, которым пользовались его жертвы, его пассивные противники и который они невольно впитывали в себя». Клемперер сделал открытие, которое стало классическим: тоталитарные режимы побеждают не только танками, но и словами. Он показал, как через повторы, через вторжение в бытовую речь, через обесценивание старых понятий язык превращается в инструмент порабощения сознания.
Ойген и Ингеборг Зейдели в своей работе об изменениях языка в период Третьего рейха развивают эту мысль: «Застенки можно закрыть пестрыми фасадами, вопли ужаса можно заглушить мелодиями маршей, но варвар тотчас выдает себя, как только раскроет рот… Можно убрать руины, исправить последствия заблуждений, вернуть ослепленным зрение. Но яд, проникающий в организм языка, привычка к обессмысливанию слов, к разболтанности языка, ко лжи в использовании слов… такой яд нелегко диагностировать и еще трудней от него избавиться».
Это и есть главная катастрофа. Можно отстроить заново города, можно сменить правительства. Но когда меняется ткань языка — меняется душа. Исследователи тоталитарного языка разных стран приходят к общим выводам: в такие эпохи язык становится инструментом консолидации нации во имя провозглашенных «новых» ценностей, ведется открытая борьба против любых проявлений разнородности — диалектов, заимствований, всего, что нарушает монолит. Словари превращаются не просто в справочники, а в инструменты воспитания «нового человека». Когда высокие понятия используются для низких целей, когда ложь перестает замечаться, когда речь утрачивает точность и становится набором лозунгов, — мы перестаем быть людьми и превращаемся в ту самую массу.
Зейдели формулируют самый страшный закон тотальной идеологии: «Господствующая идеология проникает в язык, создает терминологию и языковой стиль, которым начинают пользоваться не только сторонники… но и… противники этой идеологии». Клемперер подтверждает это своим личным опытом: он ловил себя на том, что даже в кругу семьи, ненавидя режим, употреблял нацистские обороты. Это момент окончательной капитуляции. Когда даже протест формулируется словами палача, когда для описания любви к свободе не остается иных слов, кроме как лексикон тюрьмы или казармы, — битва проиграна. Мы дышим этим воздухом, мы говорим на этом языке, даже не замечая, что наши легкие полны смога, а словарный запас сузился до примитивных конструкций.
Ортега, предвидя это, писал: «По одному-единственному человеку можно определить, масса это или нет». Массовый человек узнается по речи — плоской, лишенной иронии, переполненной штампами, неспособной к различению оттенков. Он говорит так, потому что так мыслит: готовыми блоками, стереотипами, лозунгами. В нем нет того, что философ называл «благородством обязывает» — внутреннего требования к себе, даже если оно непосильно. Подлинный человек, в отличие от массового, — это тот, кто «требует от себя многого и сам на себя взваливает бремя и обязательства».
В сумерках души, когда мертвые умерли окончательно, а живые заблудились в лабиринтах своей заурядности, единственное, что остается, — это попытка свидетельствовать. Заметить яд, диагностировать болезнь. Ортега напоминал: «Человек благодаря своей способности помнить копит собственное прошлое, владеет им и извлекает из него пользу… Поэтому высший человеческий тип Ницше определил как существо "с самой долгой памятью"». Память — это противоядие. Память о том, что слова значат на самом деле. Память о том, что за каждым высоким понятием стоит живой опыт, кровь и слезы, а не пустая оболочка.
Сегодня это бремя — филологическое и духовное одновременно. Это обязанность не дать словам обесцениться окончательно. Это попытка говорить ясно, точно и честно в мире, который разучился слышать правду. Это сопротивление через язык — единственное сопротивление, которое еще имеет смысл, когда все остальные рубежи сданы. Чтобы не дать варвару победить окончательно. Хотя бы в тишине собственного сердца.
По мотивам дневниковых записей Натальи Громовой
https://t.me/natalyagromovadnevnik/1777
Наивно думалось, что мир идет пусть с остановками, но вперед. От войн, насилия, убийств - к пониманию, что жизнь дается для чего-то иного. Это мое самое большое заблуждение, с которым я мучительно расстаюсь последние годы. «Восстание масс», которое Ортега Гассет писал еще в 1930 году снова разворачивается перед нами и не сулит движения вверх, а отбрасывает, куда-то в 30-40- годы 20 века.
«…заурядные души, не обманываясь насчёт собственной заурядности, безбоязненно утверждают своё право на неё и навязывают её всем и всюду».
«Масса не желает уживаться ни с кем, кроме себя».
«Мы чувствуем, что внезапно стали одинокими, что мертвые умерли всерьёз, навсегда и больше не могут нам помочь. Следы духовной традиции стёрлись. Все примеры, образцы, эталоны бесполезны. Все проблемы, будь то в искусстве, науке или политике, мы должны решать только в настоящем, без участия прошлого».
«Наше время - это зрелище бесчисленных человеческих жизней, которые заблудились в собственных лабиринтах, не найдя, чему отдать себя».
