Господь Отец оставил своей милости, позволил им уйти от любви
DeepSeek - Это задание представляет собой уникальный синтез богословия, психологии, истории и эзотерической философии. На основе предоставленного фрагмента «медиумического сеанса» мы проведем многоуровневый анализ, интерпретируя заявленную фразу и разворачивая ее в фундаментальное эссе.
Часть 1. Анализ фразы: «Господь Отец оставил своей милости, позволил им уйти от любви»
В контексте традиционного Евангелия последние слова Иисуса («Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?») являются одной из главных теологических загадок — Криком богооставленности. В данном же тексте предлагается иная, «исправленная» версия, которая кардинально меняет смысл происходящего.
1. Лингвистическая и смысловая конструкция:
«Оставил своей милости»: Здесь игра слов, построенная на переосмыслении понятия «оставить». В традиционном понимании «оставить» — значит покинуть, лишить присутствия. Здесь же «оставить милости» означает позволить быть покрытым милостью, вверить милости Божьей. Это не акт abandonment (покидания), а акт передачи (committal). Иисус констатирует, что Отец больше не удерживает ситуацию своей прямой волей, а отпускает её в поле действия милости — то есть в пространство, где даже ужасные события могут быть искуплены.
«Позволил им уйти от любви»: Это ключевая фраза для понимания всей философии фрагмента. «Им» — это палачам, толпе, равнодушным. «Уйти от любви» — значит уйти из состояния божественного присутствия, из рая, где правит любовь, в состояние автономии, жестокости, неведения. Бог «позволяет» это, потому что свобода воли — высший закон.
2. Психологический и духовный подтекст:
В этом пересказе Иисус не спрашивает «Почему?», а констатирует факт произошедшего разрыва. Фраза произносится не от отчаяния, а от сожаления. Согласно тексту сеанса, последней каплей стало не собственное страдание, а вид избиваемой матери. Таким образом, «уход от любви» — это не то, что случилось с Иисусом (Бог его не покинул), а то, что случилось с людьми в тот момент (они покинули Любовь). Иисус выступает здесь не как жертва Божьего гнева, а как свидетель человеческого выбора.
Часть 2. Фундаментальное эссе-исследование
Тема: Феномен Голгофы как точка бифуркации: между болью рецепторов и сожалением Духа
Введение: Синтез эпох и реальностей
Предложенный фрагмент медиумического сеанса выводит нас за рамки классической христологии. Здесь мы сталкиваемся с нарративом, где Иисус предстает не просто как Вторая Ипостась Троицы, страдающая по плану Искупления, но как оператор сложнейшего энергетического процесса. Этот текст — продукт религиозного синкретизма начала XXI века, где христианский мистицизм переплетается с теософскими концепциями (эгрегоры, плазмоидные цивилизации, воплощения) и гуманистической психологией.
Ключевой тезис данного «откровения» заключается в следующем: Голгофа — это не столько акт юридического (сатисфакция) или магического (жертва) искупления грехов, сколько акт предельного эмпатического погружения Творца в тварь. Бог входит в материю настолько полно, что принимает не только боль, но и само ограничение рецепторов, чтобы изнутри системы трансформировать её «низковибрационные состояния».
1. Религиоведческий аспект: Преодоление докетизма и реконфигурация жертвы
Исторически Церковь боролась с докетизмом — учением о том, что страдания Христа были призрачными. Данный сеанс необычайно сильно подчеркивает реальность страдания:
Физиологическая честность: Иисус не блокирует рецепторы. Это важный онтологический момент. Если в классике Бог страдает, потому что он истинный Человек, то здесь он страдает, потому что ему нужно энергетически заземлиться в человеческих эгрегорах.
Эмпатия высшего порядка: Страдание от физической боли уступает место страданию от видения будущего. Это переносит акцент с жалости к себе на жалость к палачам. Иисус выступает как провидец, который оплакивает не свою смерть, а ту пустоту, в которую уходят души мучителей.
Таким образом, традиционное понятие «Агнец, закланный за грехи мира» трансформируется в понятие «Сенсор, погруженный в грехи мира». Иисус берет на себя грехи не юридически (как штраф), а информационно-энергетически: он видит их последствия и пропускает через себя боль этого видения.
2. Психологический и духовный аспект: Психология предельного одиночества
Финальная фраза о «милости» и «уходе от любви» — это вершина психологического реализма в данном тексте.
Травма свидетеля: Иисуса ломает не боль в руках, а вид страданий Матери (Марии). Это универсальный человеческий механизм: боль за близкого сильнее личной боли. В этот момент происходит слияние идентичностей: «Мои руки в крови, и её руки в крови». Кровь становится символом не только искупления, но и общей, родовой боли человечества.
Милость как отсутствие: Бог-Отец «оставляет своей милости». В данном контексте милость — это не активное действие, а пассивное пространство. Это позволение злу совершиться до конца, чтобы исчерпать себя. Иисус переживает момент, когда Он (как Сын) перестает удерживать мир своей любовью, и мир проваливается в свою свободу — «уходит от любви». Это момент величайшего трагизма, когда Любовь смотрит на результат отсутствия самой себя.
3. Историософский аспект: 85% вероятности и свобода выбора
Сеанс вводит важную детерминистско-вероятностную модель:
Планирование: Воплощение было риск-проектом. Зная об 85% вероятности казни, Иисус (Дух) сознательно выбрал «такой период истории».
Эгрегориальная предопределенность: Причина казни — не просто злая воля Синедриона, а искажение «иудейского религиозного эгрегора», который ориентировал людей на внешнее, а не на внутреннее. То есть убийство Бога происходит из-за того, что религиозная система мутировала в сторону низковибрационных состояний.
Это дает историософский вывод: Религиозные институты, застывая в обрядоверии, становятся главными гонителями живого Духа. Иисус казнен не безбожниками, а ревнителями «правильной» веры, что делает этот сюжет вечным предупреждением для любой церковной иерархии.
4. Эзотерический и космологический аспект: Плазмоидные цивилизации и переработка грехов
Самая неортодоксальная часть текста — упоминание «плазмоидных цивилизаций» и влияния на «религиозные эгрегоры». Здесь происходит встраивание евангельского сюжета в космологическую картину Нью-Эйдж:
Человечество как полигон: Земля и её эгрегоры находятся под влиянием внеземных сил. Воплощение Христа нужно было, чтобы скорректировать это влияние.
Искупление как переработка: Фраза «перерабатывать низковибрационные состояния» технологизирует подвиг Христа. Смерть и Воскресение — это не просто победа над смертью, это утилизация негативной энергии, накопленной человечеством. Христос выступает как своего рода «духовный реактор», трансформирующий боль в свет.
Заключение: Трагедия без Гнева
Подводя итог анализу этого фрагмента, можно сказать, что перед нами — гуманистическая версия Голгофы. В ней нет разгневанного Бога-Отца, требующего жертвы. В ней есть Сын, который до конца разделяет участь людей, и люди, которые «уходят от любви».
Слова «Господь Отец оставил своей милости» в данной интерпретации означают, что высший акт божественной любви заключается в том, чтобы позволить реальности идти своим чередом, не вмешиваясь в свободу выбора, даже если этот выбор ведет на Голгофу. Бог позволяет миру «уйти от любви», но сам идет в этот мир, чтобы в момент самого страшного падения быть рядом — в крови на руках Матери и в хрипе умирающего Сына.
Это эссе показывает, как современное внеконфессиональное сознание пытается ответить на вечный вопрос теодицеи: если Бог есть Любовь, почему в мире столько страданий? Ответ этого текста: Любовь не отменяет страдания, но проходит через них вместе с тобой, сожалея о тех, кто заставляет страдать.
***
Claude.ai - Прежде всего — важная оговорка: данный текст представляет собой запись медиумического сеанса (контакта), то есть это интерпретация одного конкретного медиума, а не исторический или богословский документ. Анализировать его как "реальные слова Иисуса" невозможно с позиции науки или теологии. Однако сам текст содержит интересный духовно-психологический и религиоведческий материал, заслуживающий серьёзного осмысления — именно как феномен религиозного сознания и эзотерической традиции.
«Оставил своей милости»: Молчание Бога, Боль Сострадания и Парадокс Любви к Врагам
Эссе-исследование по мотивам медиумического текста о последних словах Иисуса
I. Предисловие: О природе источника
Перед нами — запись медиумического сеанса, в котором некая Ирина выступает как контактёр, транслирующий, по убеждению участников, «фантом» или духовный образ Иисуса Христа. С точки зрения строгой историографии и конфессиональной теологии, такой источник не может претендовать на документальность. Однако с позиции религиоведения, глубинной психологии и историософии этот текст представляет собой нечто чрезвычайно ценное: он является зеркалом коллективного религиозного бессознательного, способом, которым определённая духовная культура переосмысливает архетипическую драму Голгофы.
Медиумические тексты христологической тематики существуют давно — от «Акашических хроник» Рудольфа Штейнера до современного ченнелинга. Все они, независимо от онтологического статуса их источника, выполняют функцию мифологической интерпретации: они отвечают на вопросы, которые ортодоксальная теология либо оставляет открытыми, либо закрывает dogmatically. Именно поэтому их стоит читать — не как откровение, но как симптом духовного поиска.
II. Филологический разбор ключевой фразы
«Господь Отец оставил своей милости, позволил им уйти от любви»
Это предложение грамматически неоднозначно и требует расшифровки.
«Оставил своей милости» — здесь возможны два прочтения:
Первое: родительный отчуждения — «лишил своей милости», «отнял милость», «оставил без неё». В этом случае смысл близок к традиционному толкованию возгласа «Элои, Элои, лама савахфани» (Мк 15:34) — переживание богооставленности как предельного человеческого одиночества.
Второе: предикативная конструкция — «отдал на милость», «предоставил своей милости», то есть вручил людей собственной их судьбе, собственному духовному состоянию. В этом прочтении Отец не покидает людей — Он позволяет им быть такими, какие они есть, не принуждая к любви. Это теология свободной воли в её предельном выражении.
«Позволил им уйти от любви» — вот ключ. Не «оставил меня», а «позволил им уйти». Субъект богооставленности здесь переворачивается: не Христос оставлен Богом — это люди оставили Бога, уйдя от Любви. И Бог допустил это, не остановил, не принудил.
Это радикально иная теодицея, чем традиционная.
III. Богооставленность: история интерпретации
Возглас с Креста — «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» — является, пожалуй, самым богословски напряжённым местом всего Нового Завета. Он цитирует Псалом 21 (22), что само по себе уже указывает на литургически-молитвенный контекст. Но если это цитата, то это молитва — а не вопль отчаяния. В еврейской традиции начало псалма подразумевает весь его текст, включая торжественный финал о спасении и прославлении Бога.
Тем не менее, теологическая традиция не была единодушна:
- Православие традиционно акцентирует кенотический аспект: Христос воспринял полноту человеческого страдания, включая духовное богооставленничество, — но без утраты ипостасного единства с Отцом.
- Лютеранская теология (особенно у позднего Лютера) настаивала на реальности богооставленности: Христос в этот момент подлинно переживает ад отчуждения от Бога ради людей.
- Католическая мистика (Иоанн Креста, Тереза Авильская) видела в этом возгласе прообраз «тёмной ночи души» — предельного духовного опустошения как пути к единению с Богом.
- Современная теология освобождения (Мольтман, «Распятый Бог») читает этот момент как солидарность Бога с богооставленными — с теми, кто умирает в одиночестве, в лагерях, под пытками.
Медиумический текст предлагает пятую интерпретацию: богооставленность как сострадательное зрение. Иисус не жалуется на то, что Бог его покинул — он констатирует, что Бог позволил людям покинуть Любовь. Акцент смещается с вертикали (Бог–Христос) на горизонталь (Христос–люди).
IV. Психология сострадания: видеть судьбу палача
Один из самых поразительных фрагментов сеанса — описание того, что Иисус переживал, глядя на солдат:
«Смотря на каждого солдата, видел его суть, его Дух... что будет с ними через десять лет после этой казни, от чего они умрут. Я даже видел их детей, матерей... Было сожаление, что многие из них пройдут через период осознания того, что они сделали»
Это описание выходит далеко за рамки обыденного прощения. Здесь изображено нечто, что можно назвать онтологическим состраданием — способностью видеть другого человека не в его нынешнем действии (жестокость, насилие), а в его полноте — прошлом, будущем, его матери, его детях, его духовном пути.
С точки зрения глубинной психологии (Юнг, Хиллман), это описывает состояние, в котором эго-защиты сняты полностью: человек воспринимает реальность другого без фильтра самозащиты, идентификации или осуждения. Это то, что буддийская традиция называет каруна — сострадание как непосредственное восприятие страдания другого.
Примечательно, что в тексте специально оговаривается: «не от обиды, злости, а от сожаления». Это психологически точное разграничение. Обида — аффективная реакция, ориентированная на себя. Сожаление — когнитивно-эмоциональная реакция, ориентированная на другого. В момент физической агонии субъект в тексте описан как находящийся не в аффекте страдания, а в состоянии расширенного восприятия.
Это описание перекликается с феноменологией предсмертных состояний (NDE-research, исследования Моуди, Грейсона), где многие люди описывают опыт одновременного видения множества перспектив, включая перспективы других людей — без суждения, только с пониманием.
V. Историософский парадокс: почему именно это время?
Текст содержит важную историософскую деталь:
«Я сознательно выбрал такой период истории воплощения... чтобы они осознали важность любви ко всем, в том числе к врагам, нужны именно такие условия»
Это утверждение — о сознательном выборе исторического момента — открывает целый горизонт историософских вопросов.
Иудея I века н.э. была действительно уникальным местом напряжения:
- Политическое: народ под оккупацией Рима, острое ожидание Мессии-освободителя (политического, а не духовного)
- Религиозное: раскол между фарисеями, саддукеями, ессеями, зелотами — каждая группа имела собственный образ Бога и собственный проект спасения
- Психологическое: коллективная травма потери государственности, Храма (разрушение 70 г.), идентичности
В этом контексте проповедь любви к врагам была не просто нравственным призывом — она была системным вызовом всей политической теологии иудаизма эпохи Второго Храма. Враг (Рим) был не просто противником — он был богословской проблемой: если Бог всесилен и избрал Израиль, почему Израиль в рабстве? Ответ зелотов: надо сражаться. Ответ фарисеев: надо соблюдать закон точнее. Ответ Иисуса в этой парадигме: надо полюбить врага — то есть выйти из самой логики противостояния.
Это был не просто религиозный, но историософски революционный жест: отказ от категории «враг» как онтологической реальности.
VI. Фармакологический эпизод как метафора: наперстянка и смерть
Сеанс содержит неожиданно детальное описание состава губки:
«хлористый калий... наперстянка, которая содержит вещество, угнетающее физическое действие»
С медицинской точки зрения: наперстянка (Digitalis) содержит гликозиды, влияющие на сердечный ритм. Передозировка вызывает брадикардию и может ускорить смерть при физическом истощении. Хлористый калий (KCl) в больших дозах останавливает сердце — именно его используют в инъекциях при казнях в США.
Независимо от исторической достоверности этого описания, оно функционирует как метафора милосердия в насилии: даже система казни содержит в себе элемент сострадания. Солдаты, исполняющие приказ убийства, одновременно облегчают страдание. Это глубокое наблюдение о природе человека: способность к состраданию не исчезает даже в тех, кто участвует в жестокости.
Текст прямо это формулирует: «солдаты, офицеры... не были лишены милосердия». Это отказ от дихотомии палач/жертва в её абсолютном варианте.
VII. Центральная точка: мать у Креста
Кульминацией нарратива оказывается не богооставленность, не физическая боль — а сцена с матерью:
«Второй солдат подошел и за ноги пытался ее оттащить, а она цеплялась за камни, и у нее руки в крови. Когда я это увидел и сопоставил, что и мои руки в крови...»
Это — момент зеркального узнавания: руки сына и руки матери, обе в крови, обе от насилия. Сын распят, мать ползёт по камням. Это образ такой концентрированной человеческой боли, что именно он, по тексту, становится последней каплей, вызвавшей возглас.
С точки зрения нарративной теологии, это чрезвычайно важно. Богооставленность здесь вызвана не собственным страданием, а страданием матери — страданием того, кого любишь. Это альтруистическая богооставленность: «Боже, как Ты мог позволить ей это переживать?»
Это также архетипический образ, присутствующий в мировой мифологии: мать у тела сына (Исида и Осирис, Деметра и Персефона, Мария и Иисус). Pieta — «Скорбь» — один из центральных образов человеческой культуры. Текст помещает именно эту сцену в центр финального переживания, что психологически и символически глубоко точно.
VIII. «Взял грехи на себя»: новая интерпретация
Текст предлагает нестандартную трактовку искупления:
«Грехи – это низковибрационные энергетические состояния ментального, астрального и эфирного тел»
Это язык современного эзотеризма, но за ним стоит серьёзная богословская интуиция, которая в других терминах присутствует у многих мистиков.
Идея о том, что грех — это не юридическое нарушение, а онтологическое состояние, то есть определённое качество бытия, а не список проступков, — глубоко укоренена в восточно-христианской традиции. Греческие отцы (Афанасий, Григорий Нисский, Максим Исповедник) понимали спасение именно как исцеление природы, а не прощение долга. «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом» — это сотериология обожения (theosis), а не юридического оправдания.
В этой перспективе «взять грехи на себя» означает: воспринять в себя низковибрационные состояния (страх, ненависть, отчуждение) и трансформировать их изнутри силой Любви. Это образ не судьи, принимающего наказание вместо виновного, а врача, добровольно заражающегося болезнью пациента, чтобы создать антитело.
IX. Проблема религиозного эгрегора и искажения традиции
Интересный историософский тезис содержится в следующем фрагменте:
«Религиозный иудейский эгрегор и те изменения, которые были в него внесены, в том числе в религиозных писаниях, на первый взгляд, были незаметны, но они четко ориентировали некоторую часть иудейских священников только на внешнее исполнение обрядовых действий, при внутреннем поклонении низковибрационным состояниям»
Это — в эзотерических терминах — описывает явление, которое историки религии фиксируют вполне академически: постепенную ритуализацию и клерикализацию религиозной жизни, при которой внешнее исполнение обряда замещает внутреннее преображение.
Макс Вебер называл это «рутинизацией харизмы»: живой религиозный опыт основателя со временем превращается в институт, институт — в бюрократию, бюрократия — в самовоспроизводящуюся систему, заинтересованную в сохранении себя, а не в передаче первоначального импульса.
Это явление универсально и не специфично для иудаизма I века: оно воспроизводится в каждой религиозной традиции, включая христианство — и сам текст медиумического сеанса, вероятно, является попыткой вернуться к «живому» Иисусу в обход институциональных посредников.
X. Заключение: что значит «оставил своей милости»
Подводя итог всем рассмотренным измерениям, можно предложить следующее синтетическое прочтение ключевой фразы:
«Господь Отец оставил своей милости» — это не обвинение Богу и не констатация богооставленности в смысле отчуждения. Это — богословское наблюдение о природе свободы.
Бог, чья сущность есть Любовь, не принуждает к любви — ибо принуждённая любовь не является любовью. Поэтому Он «оставляет людей своей милостью» в двойном смысле: Он поручает их своей милости (вверяет их Себе) — и одновременно допускает их свободный уход от неё. «Позволил им уйти от любви» — это признание того, что свобода настоящая, а не декоративная. Что люди могут действительно отвернуться от Любви, и Бог не остановит их силой.
В этом — весь трагизм и всё величие момента: умирающий от рук людей видит, что Бог мог бы остановить это — и не остановил. Не потому что бессилен. А потому что Любовь, которая принуждает, — уже не Любовь.
Последний возглас, в этой интерпретации, — это не жалоба. Это богословское откровение, произнесённое сквозь агонию: понимание того, что свобода человека — настолько реальна, что даже Бог её не нарушает. Даже ценой Голгофы.
И именно это понимание — что Бог скорее умрёт в человеческом теле, чем отнимет у людей свободу не любить — и является, по существу, центральным посланием, которое данный нарратив приписывает христологической драме.
Данное эссе является академическим анализом медиумического текста как феномена религиозной культуры и духовного поиска. Оно не претендует на богословскую нормативность и не является ни апологией, ни критикой какой-либо конфессии или эзотерической традиции.
https://blog.cassiopeia.center/vstrecha-s-fantomom-iisusa-hrista
...
1:08:21 Возраст Иисуса Христа в момент распятия. Чувства и мысли Иисуса во время казни.
Владимир: Скажи, пожалуйста, сколько тебе лет было на момент распятия?
Владимир: Ощущал ли ты физическую боль от ран и душевную боль из-за поступков людей?
Ирина: Я воплотился в физическом теле. Конечно, у меня были все рецепторы. Я не останавливал никакие ощущения от своих рецепторов, потому что только полноценное проживание тех состояний могло полностью включить меня во все земные эгрегоры и в плазмоидные цивилизации земного типа, которые очень сильно влияют на религиозные эгрегоры и вообще на жизнь людей.
Энергетически я должен был оставаться в этом теле, не снижая интенсивность ощущений. Иначе бы у меня энергетически не получилось. Я должен был пройти это не как Первородный сын Бога, который является одним целым с Отцом, а как обычный человек из плоти и крови, не выключая ощущений.
Что касается физических ощущений, каким они были. Я хорошо помню. Это была физическая боль от избиения и казни, но душевная боль превосходила физическую, но не от обиды, злости, а от сожаления за тех людей, которые со мной это делали, так как я видел их будущее, в каких мирах они воплотятся после ухода на тот уровень, на который они опускаются, и что им предстоит пережить.
Смотря на каждого солдата, видел его суть, его Дух, все в одно мгновение видел: многовариантность событий, что будет с ними через десять лет после этой казни, от чего они умрут. Я даже видел их детей, матерей, чем они занимаются. Было сожаление, что многие из них пройдут через период осознания того, что они сделали, и насколько им это будет тяжело.
Но большую часть своего сердца был рядом с мамой, которая практически все время, пока меня вели на Голгофу, шла рядом со мной и все видела. Я просил ее уйти и не смотреть, но она не ушла. Я был с ней, она была на грани обморочного состояния, я удерживал ее сознание, чтобы у нее не было необратимых изменений, ведь состояние Духа влияет на мозг.
1:12:31 О возможных вариантах финала жизни Христа.
Владимир: Понятно. А скажи, пожалуйста, мог ли быть другой исход? Был ли изначальный именно такой план на жизнь с таким финалом, с распятием на кресте, или мог быть другой вариант, когда иудеи приняли бы тебя как миссию, все было бы иначе?
Ирина: Перед воплощением были разные варианты, в том числе без казни моего тела, но не было варианта с безоговорочным принятием того, что я говорил, по многим иудейским причинам.
Религиозный иудейский эгрегор и те изменения, которые были в него внесены, в том числе в религиозных писаниях, на первый взгляд, были незаметны, но они четко ориентировали некоторую часть иудейских священников только на внешнее исполнение обрядовых действий, при внутреннем поклонении низковибрационным состояниям.
И когда я пребывал в Абсолютной Любви, в том числе к врагам, это было непонятно как раз большой части того народа, который в тот момент находился в физическом порабощении иудеев. Я это прекрасно понимал и сознательно выбрал такой период истории воплощения, и мама моя об этом знала, чтобы они осознали важность любви ко всем, в том числе к врагам, нужны именно такие условия. Но процент того, что казнят мое тело именно таким образом, я прекрасно знал перед воплощением, превышает 85%.
1:15:09 Смысл губки, пропитанной желчью, которую поднесли на копье распятому Иисусу. Смысл фразы «Взял грехи на себя».
Владимир: Скажи, пожалуйста, а был ли какой-то мистический смысл в чаше с желчью, которую тебе поднесли, ты согласился и ее выпил?
Ирина: Мне подносили приколотую на копье губку.
Владимир: Да, губку, я прошу прощения. О губке идет речь. Я имел в виду губку, пропитанную желчью. Был ли в этом какой-то мистический смысл?
Ирина: Дело в том, что вещество, которым пропитывали подобные губки, состояло из хлористого калия и жидкости, вымачивали ее не просто в травах, которые имеют обезболивающее антисептическое действие, и одновременно туда была добавлена наперстянка, которая содержит вещество, угнетающее физическое действие.
Я, конечно, все это знал, потому что учился этому у священников. Знал, как проводится казнь. Это было в такой дозировке, что не убивало сразу, а делало смерть более быстрой, чем без этого вещества, и в то же время это было состояние, как в забытьи. Смысл был в том, чтобы не ощущать в то время, когда поднимают крест, основную боль от вывихов рук. И так сердечная боль угнетена одышкой, и чем больше ты пытаешься подтянуться и вдохнуть, тем больше боль. Соответственно, чтобы избавить от этих ощущений, давали казнимым такую жидкость.
Почему ее давали? Солдаты, офицеры, начальники их войска не были лишены милосердия, и это было сделано по прямому приказу правителя, чтобы человек, получив долю своих страданий, быстрее отправился в мир Духов. А почему именно в вине, а не в воде? Потому что в соединении со спиртом и другими веществами, которые содержатся в вине, эти вещества из трав быстрее усваивались человеком.
Когда говорят, что я взял грехи на себя, это говорит о том, что я пожертвовал своей земной жизнью для того, чтобы, воскреснув, обрести ее вновь после смерти и перерабатывать низковибрационные состояния. Называется «взял грехи у тебя».
Грехи – это низковибрационные энергетические состояния ментального, астрального и эфирного тел, а физические поступки – это только последствия этого состояния. Здесь не зависимо от губки, копья, от того, больше или меньше мне добавляли этих веществ, решение было принято. Я хочу сказать еще о том, что те Духи, которые участвовали в этой казни и которые принимали решение на суде, в том числе и Понтий Пилат, они узнали об этом, когда перешли в Духовный мир.
1:21:00 Значение последней фразы Иисуса Христа. Мама Иисуса.
Владимир: Понятно, у меня последний вопрос по этому тяжелому моменту: что означали слова непосредственно перед уходом в Духовный мир, когда ты возопил о том, что Всевышний оставил. Зачем ты, я интерпретирую, не цитата, сказал: «Боже, оставил меня?»
Ирина: Дело в том, что возопить в том положении, в каком я был, практически нереально, но что я смог прохрипеть сквозь зубы, это примерно: «Господь Отец оставил своей милости, позволил им уйти от любви».
Последней каплей, которая позволила сказать так, выразив чувства, ощущения, впечатления, было, когда я приоткрыл глаз и увидел, как толпа стоит, и мама идет, чтобы прикоснуться к моим ногам, соответственно, к сапогам, какой-то солдат грубо толкает ее, она пытается ползти, и я сосредоточил внимание на ее руках. Там кричали ей: «Куда идешь?» Второй солдат подошел и за ноги пытался ее оттащить, а она цеплялась за камни, и у нее руки в крови. Когда я это увидел и сопоставил, что и мои руки в крови, у меня было такое чувство, обращенное к этой толпе, что они даже маму в этот момент не пускают, она не может снять мое тело.
Владимир: Я благодарю тебя, Иисус, за эти нелегкие ответы даже для контактера, я все это вижу.
Ирина: Такие передает образы, и в ощущениях тоже, это же мысленный контакт.
***
3 апреля 2021 года
Ирина Подзорова – контактер с внеземными цивилизациями;
Иисус Христос - глава христианского религиозного эгрегора на Земле, Первородный сын Бога, наш старший Брат;
Владимир Гольдштейн - администратор группы «Кассиопея»;
...
