Сами для себя они были тягостнее тьмы -
Духовно-психологическое эссе Claude.ai
Есть в пушкинском Борисе Годунове момент, который точнее любого психиатрического учебника описывает природу определённого человеческого состояния. Царь, добывший власть через убийство, не может спать. Не потому что боится разоблачения — он хорошо защищён. Не потому что раскаялся — он и не думает раскаиваться. Он не может спать потому, что убитый мальчик существует в нём самом, в самой ткани его психики, и никакая внешняя сила не способна его оттуда изъять.
Это и есть то, о чём это эссе. И это — не политический текст. Это антропологический документ.
Что такое родовая память и почему она не спрашивает разрешения
Представьте: молодой человек, не старше тридцати лет, приходит на место массовых расстрелов — туда, где десятилетия назад были убиты и захоронены тысячи людей. Цветут яблони. Жужжат пчёлы. Солнце. И вдруг он начинает переминаться с ноги на ногу, затравленно озираться, — и уходит. Говорит: ноги проваливаются в могилы. Всюду трупный запах. Не могу здесь быть.
Он сам этого не хотел. Он не планировал никакого откровения. Тело опередило разум.
Юнгианская психология называет это родовой тенью — той частью коллективного бессознательного, которая передаётся не через слова и не через воспитание, а через само присутствие в роду определённого неискупленного действия. Психотерапевты, работавшие с детьми и внуками палачей разных эпох и народов, описывали схожий феномен: потомки не знали деталей, иногда не знали вообще ничего, — но тело знало. Оно реагировало тревогой, необъяснимой виной, странными снами, паническими атаками в казалось бы нейтральных местах.
Это не мистика — это психосоматика неотреагированной травмы, передающейся через семейные системы. Берт Хеллингер описывал, как дети бессознательно «несут» преступления родителей, которые те отказываются признать.
Власть как невроз: почему нельзя просто наслаждаться
Есть вопрос, который кажется риторическим, но таковым не является: почему людям, у которых есть всё, — мало? Дворцы есть. Богатство есть. Власть есть. А радости — нет.
С психологической точки зрения это описание классического компульсивного заполнения пустоты. Пустота образуется там, где должна была быть совесть — но совесть была подавлена, вытеснена, объявлена слабостью. Вытесненное, однако, никуда не девается — оно уходит вглубь и оттуда управляет. Человек, отказавшийся от внутреннего суда над собой, попадает в бесконечную гонку за внешним заполнением — больше, ещё больше, ещё, — потому что никакое количество внешнего не способно закрыть дыру внутреннего.
Ференци, Фрейд, позже Кохут — все они описывали нарциссическую структуру личности как защитную реакцию на невыносимый внутренний стыд. Грандиозность — это не противоположность стыда, это его маска. Чем грандиознее маска, тем невыносимее стыд за ней.
Именно поэтому — и это ключевое — людям с такой психической структурой необходимо уничтожать память о преступлениях предшественников. Это психическая необходимость. Музей, архив, имена — это зеркало. А человек с невыносимым внутренним образом себя разбивает зеркала. Не потому что умный и расчётливый. А потому что иначе — невозможно.
Тьма, которая сама себе тягостна
В Книге Премудрости Соломона есть поразительная строка о тех, кто творил неправду и был объят мраком: «сами для себя они были тягостнее тьмы».
Это — духовный диагноз, и он точен до жути.
В христианской антропологии совесть — это не социальный конструкт и не условный рефлекс. Это онтологическая структура человека, созданного по образу Бога, то есть по образу Добра. Нарушить совесть можно. Заглушить — временно. Уничтожить — нельзя. Она продолжает работать даже в том, кто объявил её несуществующей, — работать как боль, как тревога, как агрессия, как паранойя, как неспособность к покою.
Святые отцы, особенно Иоанн Лествичник и Исаак Сирин, описывали духовное состояние нераскаянного греха как постепенное окаменение сердца — не облегчение, а именно окаменение. Это не мир — это анестезия, за которой скрывается всё более острая боль. Человек, идущий по этому пути, нуждается во всё больших дозах — жестокости, власти, разврата, опьянения, — потому что прежние дозы перестают действовать. Это — духовная наркомания в самом точном смысле слова.
И именно поэтому насилие воспроизводит себя через поколения. Не из стратегии — из компульсии. Остановиться значит встретиться с тем, от чего бегут. А встреча — невыносима.
О памяти как воскресении
И здесь важно понять: память о жертвах — это не месть и не злорадство. Это — онтологический акт. Вспомнить убитого значит утвердить, что он был, что его жизнь имела вес и смысл, что его смерть не была окончательной победой тех, кто его убил.
В еврейской традиции есть понятие зикарон — память как священное действие. Помнить — значит не дать смерти последнего слова. Именно это делают историки. Они возвращают убитым то, что у них отняли вместе с жизнью: право быть названными.
Уничтожить архив — значит попытаться совершить убийство второй раз. Убить память об убитых. Но, как показывает молодой человек, убегающий с поля захоронений, — это не работает. Потому что тела помнят. Земля помнит. И что-то в самой структуре бытия — помнит.
Вместо заключения: что делать с этим знанием
Зло не устроено как торжествующая сила. Оно устроено как ловушка, в которой сидит сам её автор. Это не отменяет ответственности — наоборот, делает её абсолютной: человек выбирал, на каждом шагу выбирал, и выбор привёл его туда, где он сейчас.
Для тех, кто не находится внутри этой ловушки, — это призыв к бдительности. К тому, чтобы не позволить себе маленьких предательств совести, которые строят большие тюрьмы. К тому, чтобы помнить — потому что память защищает не только мёртвых, но и живых. Она защищает нас самих от постепенного, незаметного превращения в тех, кто разбивает зеркала.
И к тому, чтобы молиться — если мы умеем — о тех, кто убит. И даже о тех, кто убивал. Не потому что они этого заслуживают. А потому что только так тьма не становится нашей тьмой тоже.
Яблони цвели. Пчёлы жужжали. Солнечные лучи пронизывали облака ладанного дыма, мешавшегося с ароматом цветущих садов. И один молодой человек убежал, потому что земля говорила ему правду, которую он не хотел слышать.
«Со святыми упокой...» — пел диакон над полем, где лежат тысячи.
Земля продолжает говорить. Нужно только не затыкать уши.
